рядочной, лесок сидит в земле, как незадачливый, нерастущий ребенок, хотя давно бы пора превратиться ему в медно-красную еловую рощу. Час назад сынишка Семена девятилетний Шурка принес обед. Семен поел и теперь благодушествовал, пригреваемый солнышком, а Шурка бегал поблизости, шуршал в ячмене. — Вот ты, Шурка, не знаешь, а я хорошо помню. У меня и записано все. Три тетрадки исписал. — Чего помнишь-то? — отозвался Шурка. — Ты какой дорогой сюда шел? — Через «Дубки». — А что такое «Дубки»? — Ну... дубы там растут. Одиннадцать штук, все в один рядок, по линеечке. Значит, кто-нибудь их там посадил. — Правильно рассуждаешь. А кто? И почему их одиннадцать? — Не знаю. Растут и растут. — А я знаю. Потому что, можно сказать, я их и сажал. — Ты-ы? — недоверчиво протянул сынишка.— Чегой- то тебе вздумалось в чистом поле деревья сажать. Какую даль от нашего дома. — Я-то был еще малолетний. Я только держал да мешался. А сажал их мой отец, твой дед Василий Васильевич. И чистого поля там не было, а стоял наш дом, располагалась наша крестьянская усадьба. И было нас, детей, одиннадцать человек. Потому и дубов одиннадцать, понял? Второй с этого краю, вроде бы — я, потому что был я предпоследний, а самый младший, крайний, стало быть, дуб — в честь Николая. А Николай погиб на войне. — Деревня, что ли, на этом месте была? — Не деревня, а хутор. Жили мы там одни. Три коровы, две лошади, инвентарь. Молотилка, сеялка. Два сарая, небольшой прудик. Сад, огород, как полагается. Большой погреб. Пасека — двадцать ульев. И все это у меня записано в трех тетрадях. Чего сеяли, сколько родилось, какие цены были на базаре, и прочее. А яму, которая недалеко от дубов, ты заметил? — Куда же все делись, если одиннадцать человек? — перебил Шурка. — Кто куда. Николай, видишь, погиб. Дядя Миша сам помер. Дядя Костя бухгалтером работает в городе, ты его 62
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4