— Загнул. — Не может быть. — А я слышал — сто тонн. — Хоть бы и сто. — И как же это так получается, чтобы Россия хлеб покупала? — У тебя надо спросить. Ты колхозник. Ты его производишь. — Почему же у них лишний хлеб оказался? Народу, значит, меньше? — У них урожай. — А что, мужики, давайте вспомянем. Очень уж мужик был хорош. Только не чокаться, не чокаться. — Дай бог ему царство небесное. Николай Румяный снова взял разговор в свои руки: — Вот ты скажи... Если тебя начнешь обижать, ты обидишься? — Ну как же. Кого хошь разозлить можно. Какая корова, и то, если разозлить, рогом ткнет. — Так. А Иван Митрич был какой? — Да... — Ты его убижай..— Нужно заметить, что это «уби- жай» очень характерно для нашего владимирского говора. Безударное «о» в начале слова слышится как чистое «у»: угород, убязательно, угурец.— Нет, ты его убижай, уби- жай, нарочно убижай, а он... не убижается! Вот какой был человек. Начались воспоминания об Иване Дмитриевиче. Мне вспомнились теплые июльские ночи моих студенческих лет, когда я приезжал в село на каникулы. Каждую ночь в два часа Иван Дмитриевич стучал палкой в мое окно и неизменно с одной и той же точнейшей интонацией тянул: «Вова, вставай!» Я с вечера просил, чтобы он будил меня в этот час на рыбалку. Встанешь, зари еще нет. Едва-едва начинает брезжить. Земля на тропинке сухая, припыленная, а по сторонам на травах тяжелая, как горох, роса. Особенная сладость — успеть прийти на реку, пока не развиднелось. Точно знаешь, что не прозевал ничего, и все, что должно быть, все пока впереди. Если даже и нет клева, все равно не будет думаться, что, наверно, он был на самой ранней заре. Вот она, самая ранняя заря, только еще разгорается за холмом. Еще белым туманом курится тихая 56
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4