вишенья? Их больше. Белыми облаками лежат они среди весенней земли, украшая и преображая вид деревень, небольших городов, всего пейзажа. Но, зайдя в сосновый лес, разве не обрадуетесь вы, увидев целые поляны в нашем белом цвету? Все так. Но что это там у порога за невзрачная травка? Замухрышка и замарашка? Как смела она войти сюда, к розоцветным? Гоните нахалку вон! — Я не виновата,— чуть слышно ответила бы невзрачная травка.— Я ваша родня. Я — розоцветная, поглядите в любую книжку. — У тебя и цветка-то путного нет. — Что поделаешь. Цветок есть, только он очень мал. Я уж стараюсь, собираю несколько цветков в один клубочек, но и клубочек мой не похож на настоящий цветок, а похож на зеленую, жесткую еще ягоду моей далекой сестрицы лесной земляники. Но я должна сказать, что люди меня знают, выделяют из остальных трав и по-своему любят. — За что же? Не за родство ли с ними? — Нет. Дело в том... Что у меня листья. — Ну покажи, какие-такие у тебя особые листья? — В ученых книгах их называют многолопастными, городчато-иголъчатыми, но это ни о чем еще не говорит. Лучше вы поглядите сами. Наклонившись или подняв до себя, мы увидели бы лист, который не только нам хорошо знаком, но который не однажды пробуждал в нас огонек восторга. Причем восторг этот относился не к листу, не к растению в целом, а к лугу, через который мы шли к косогору, на который мы смотрели, к утренней заре, и, наконец, просто к жизни. Резной по краям листочек собран в гармошку и свернут воронкой. Покрыт мелкими волосками. — Ну и что особенного в твоем листе? — может быть, стали бы спрашивать знатные родственницы скромную манжетку. Лист как лист. Все дело, что похожа на воронку. — На горстку. В моем листе собирается влага. Средневековые алхимики считали, что это самая чистая влага, которая только может быть на земле. Они надеялись, что именно при помощи ее научатся превращать простые вещества в благородное золото. Иногда это моя собственная 266
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4