ся. Мне хотелось выбросить их в урну или встать бы из углу улицы и начать расстреливать ими прохожих. Или встать бы в дверях главврача и... Но ни прохожие, ни главврач не виноваты. Не виноват даже министр. Приказ мотивирован и обоснован. До меня дошел вдруг весь ужас положения. Из-за этих хлопот я подверг девочку дополнительному риску. Уже два часа она лежала бы в больнице. Вокруг нее хлопотали бы врачи. И вот я возвращаюсь ни с чем. И в ответ на огонек надежды в глазах жены я протяну ей прорвавшийся во многих местах пакет с бананами. Чем ближе я подходил к приемному покою, тем тяжелее становились мои ноги. Не хотелось туда, к несчастью, к страданию, тем более что я не знал, что произошло там за два часа. А могло ведь произойти. Окинув взглядом совсем пустое приемное отделение, я похолодел. Не было ни одной души в этих бело-желтоватых стенах. Ни узелков с детской одеждой, ни какой- нибудь тетечки в халате, у которой можно спросить, справиться, разузнать. Мое воображение завертелось вокруг возможных вариантов исчезновения дочери и жены, и были эти варианты один хуже другого. Но в это время из противоположных дверей, из тех, в которые уводят и уносят больных детишек в недоступные, поглощающие сферы больницы, вышла женщина, ведя за руку выздоровевшего мальчика. Лицо ее вспомнилось мне, она сидела здесь (ждала, значит, выписки сына) еще до того, как я ударился в хлопоты. — А где?.. Вы не знаете... такая, очень больная девочка? — Положили их час назад. — Двоих? — Обеих и положили. — Кто же осмелился это сделать?! Приказ министра... — Нянечка в шлепанцах пришла да и увела с собой. Тут появилась и нянечка с узелком в руках. Протянула одежду мне. — Ваши, что ли? — Наши, наши, да где же они? — В хорошем блоке лежат. Одни. Никто не мешает. Нянечка была пожилая, худощавая. Такую за гостевым столом и не представишь себе. Когда гости пируют, 157
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4