Тогда рестораны в Москве до трех часов ночи работали, не как теперь. Побежали, как помню, в «Узбекистан», в нетерпении подзываем официанта: — Нам бутылку коньяку и что-нибудь закусить. — Какого вам коньяку? — ...А разве не все равно? А... какая между ними разница? Теперь-то все кажется смешным, теперь, когда я не смог бы спутать грузинского «Енисели» с армянским «Дви- пом», когда перепробовал всевозможные там «Мартели» и «Мартини», это, конечно, кажется смешным. Официант пожал плечами и принес нам то, что попалось под руку. Право, я не помню, что это было. Должно быть, какой- нибудь ординарный дежурный коньячишко. Налили мы по стограммовой рюмке, выпили единым духом — переглядываемся. Бураки! Точь-в-точь украинская самогонка из бураков. — Вроде бы денатуратом припахивает. — Нет, клопами. Заплатили мы по тому времени шестьдесят рублей и в том нашли себе утешение, что никогда уж, никто уж не соблазнит нас на эту дорогую вонючую дрянь. — Ну что ж, выпьем по этому поводу,— и Николай Сергеевич налил по крохотной рюмочке из породистой коньячной бутылки. Мы выпили, помолчали, оберегая во рту всю сложность аромата и вкуса, которые накапливались в напитке в течение полутора десятков лет. — Да... нет... Божественно... Неповторимо... — И при всем том какая пежность. — Бархат. — Бальзам. — Амброзия. — А что касается натуральных вин,— вспомнил я опять свою первую тему,— то они казались мне все положительно на один вкус — кислые, и все. Чтобы улавливать терпкость «Мукузани», пикантную горчинку «Гурджаани», солнечную тонкость «Цинандали», розовую сластинку «Чхавери», сложность, так сказать, вкусовой гаммы «Изабеллы» или легкость «Васкеваза», чтобы улавливать все это и наслаждаться этим, такое не дается с первого раза. 142
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4