Пальцы дрогнули и выронили дольку чеснока, которую чистили. Катя подняла голову и взглянула на меня удивленно. Я не отдавал себе отчета, что от меня сейчас, в сущности, зависит жизнь человека: родиться ему или не родиться, быть или не быть. Высокие материи были чужды мне в тот миг. Я хотел одобрить решение семьи, а вместо этого выпалил свое нелепое, неуместное: «А не жалко?» — Если бы все жалели...— начала Катя и не закончила фразы. Кто-то продолжал говорить за меня, ведя свою линию: — Мне отчасти знакомо это чувство. Я поэт, а вынужден заниматься прозой. — Но вы же пишете и стихи. — Время от времени. Но если бы я не занимался прозой, то стихов у меня теперь было бы гораздо больше. Я недосчитываюсь нескольких сот стихотворений. Выходит дело, проза их задушила, и они не появились на свет. — И вам не жалко? — с горьковатой усмешкой спросила Катя. — Не то чтобы жалко,— серьезно ответил я,— но иногда хочется знать, какие это были бы стихи, о чем, насколько хороши или плохи, и, поверьте, нападает тоска. Делается страшно от необратимости происшедшего, от того, что никогда уж я не узнаю, что задохнулось и погибло во мне под тяжелыми плитами проклятой прозы. Я помолчал и ударил, выражаясь по-спортивному, ниже пояса: — А женщины разве не думают о своих неродившихся детях? У вас, наверное, не первый аборт. Скажите, никогда не хотелось вам хоть одним глазком взглянуть на детей, которых вы отравили? — Зачем же вы так? — Катя побледнела, у нее задрожали губы. — Извините, конечно, я грубовато выразился. Но обычно женщины в этом не раскаиваются. Только одна женщина раскаивается и мучится, и то лишь потому, что умерла дочка, а дочке приснился сон. — Какой сон? — насторожилась Катя.— И как мог девочке присниться сон, если она умерла? — Перед смертью. Девочка умирала и знала, что умирает. И мать знала. И вот в день смерти, с утра, девочка говорит: «Бедная мама. Останешься ты одна. Мне присни103
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4