Доля опять вошла раскрасневшаяся с мороза, улыбающаяся смущенной улыбкой, сняла свое малиновое пальтецо. Отвечает милая: на дворе метель, Затопить бы печку, постелить постель. Я любил дразнить ее этими строчками, потому что каждый раз она краснела и укоризненно говорила: — Ну, зачем же вы так? — А что? Есенин. И печку мы сейчас обязательно затопим. Будешь греть свои валенки. И все это было в этой комнате! Печка осталась на месте, скамеечка, телефон... Телефон! — Соедините меня с профилакторием. Профилакторий? Попросите, пожалуйста, Долю. Грохнуло в ухе (положили трубку на стол), и отдаленно крикнули там, словно аукнулись в далеком лесу: — Доля! Тебя... Ах ты, доля моя, доля. Ни упрека за то, что не писал. Напротив, спасибо за книги. Омара Хаяма она до сих пор не знала. Вернее, пробовала читать, но не могла. Не читается и не запоминается. А теперь — прекрасно. — Но ведь это же переводы Тхоржевского. Это совсем другое дело, нежели Румер. У Румера, конечно, точнее, но точность убила поэзию. Получилось не живое лицо, а гипсовая маска. Но Тхоржевский — живой. «Бог нашей драмой коротает вечность. Сам сочиняет, ставит и глядит». Ах, Доля, Доля, как я рад, что ты оказалась здесь. Снял трубку — ты тут как тут. Надо же! А? Доля смеялась, поняв, что ее словечко перешло ко мне. — Немногому вы у меня набрались. Только это «надо же! а?» на память и останется. — Брось! Не знаешь, как ты мне была нужна в это время. — В том-то и дело, что была... — Но ты же есть. Вот она — ты. Со мной. Доля не отвечала. Кое-что изменилось в ней за этот год. Могла пообещать и не прийти. Пропадала по нескольку дней. Приходилось звонить, настаивать. Иногда от нее попахивало спиртным. Иногда усталость сваливала ее прямо на скамеечке перед печкой. Иногда же, видимо желая преодолеть свою усталость и добиться чего-нибудь сверх нее, она старалась казаться энергичной и полной сил, не96
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4