148 В. А. Солоухин В каждом дворе собак у нас бывало без счета. Жили и плодились они повсюду: под крыльцом, под сенями, под амбара ми. Я особо дружил с кобельком по имени Ах Тос (Белогруд- ка). Верный был пес. Вот мы с ним двое суток в дупле старой лиственницы прятались. Страх расправы за пеструху был настолько велик, что и голод не в силах меня погнать домой. Надо знать, что мне тогда было всего-навсего девять лет. Не буду рассказывать, как был наказан. Это было не первое и не последнее наказание. Со стороны дяди, по-моему, это было не битье, а суровый урок на будущее: нести ответственность за свои поступки. Полагаю, учил самостоятельности. Это один из методов обучения. А главным уроком для малышей был их личный пример в труде. Работали все отчаянно, с полной отдачей всех сил. Помню, рубил ли он лес, косил или копал оросительный канал, работал до изнеможения, пот градом, потом падал на спину, раскинув руки; лежит, ухает, грудь ходуном. Потом вскочит и опять: «Давай, давай... скорей». В такой вот семье прошли мои детские годы, начало моей жизни. Косил, жал хлеб серпом (на левом мизинце до сих пор две отметины от серпа), даже успел в одиночку с ружьем походить по тайге за зверем. Не знаю, не ведаю — кем бы я стал, повзрослев. Скотовод, охотник или хлебопашец. Но... Но настал 1929 год. Страшный год для жителей наших аалов — раскулачивание. В нашем аале двадцать один двор. За два года девятнадцать из них были раскулачены, сосланы, разорены до последней скотины. Оставшиеся разбрелись кто куда. Люди из этих семей сгинули в туруханской и тайшетской тайге. Не только наш большой род, но многие другие роды из улусов по рекам Белый Июс, Чулыму, Туиму исчезли навсегда. Только в окружности в десять-пятнадцать верст, как я знал тогда, разорены до двух десятков аалов. Дружными, крепкими хозяйствами жили раньше семьи этих родов. Самыми бедными в нашем аале считались дед Питра и дед Муклай. Но по современным меркам они считались бы бога
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4