как бы ни был ничтожен. Кроме того (в духе понятий идеалистического державинского времени), поскольку существует отражение в зеркале, значит, существует и то, что отображается, хотя бы само зеркало (ну или там малая капля вод) было беспредельно мало. Но Державин идет ведь и дальше. Он говорит об обратной зависимости двух противопоставленных им начал: «Я есмь — конечно есь и Ты!» А как же с масштабностью? Торопиться поэту не пристало. Постепенно совершалось умаление, постепенно будет совершаться и возвеличивание. Важно, что «я» уже есть. Посмотрите, как совершается первый робкий шажок. Ты есь! — природы чин вещает, Гласит мое мне сердце то, Меня мой разум уверяет: Ты есь — и я уж не ничто! Да, первый шажок, первое движение вверх из праха, из поверженности, из ничтожности. Куда же приведет это движение? Частица целой я вселенной... Маленькая частица, но зато какой вселенной! Ее величие не кидает ли своих лучей и на меня, ничтожную частицу, не обогревает ли ее сознанием причастности к грандиозному и даже безмерному. Но движение из праха вверх убыстряется: Частица целой я вселенной, Поставлен, мнится мне, в почтенной Средине естества я той, Где кончил тварей Ты телесных, Где начал Ты духов небесных И цепь существ связал всех мной. Как сорвавшийся камень увлекает за собой горный обвал, так и здесь мысль, зародившись, уже обрушивается лавиной. Я связь миров повсюду сущих, Я крайня степень вещества, Я средоточие живущих, Черта начальна Божества, Я телом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю, Я царь— я раб, я червь — я Бог! Но, будучи я столь чудесен, Отколе произшел? — безвестен, А сам собой я быть не мог. 20
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4