ковку и, случается, отвоевываем ее. Но разве это правильно, что приходится воевать? Машина мчалась, земля с обеих сторон дороги медленно поворачивалась, как два грандиозных диска, показывая нам все новые и новые подробности и как бы иллюстрируя наш разговор либо полным отсутствием украшающих землю архитектурных элементов, либо их запущенным видом, либо непродуманными и находящимися в вопиющем диссонансе с окружающей природой застройками. Но разговор наш постепенно переместился в другую область. — Так как ты думаешь,— спросил я,— Есенин в детском возрасте мог побывать в Оптиной пустыни? — На девяносто процентов уверен, что был. Бабка таскала его по всем монастырям вблизи рязанской земли, А здесь — далеко ли? — А Бунин? — Едва ли... — Почему же? Так близко. Его места. — Думаю, что где-нибудь остался бы след: в рассказах, в воспоминаниях, в письмах. Следа никакого не осталось. Знаю, что в конце жизни, в Париже, в лютой тоске по России, когда писал «Освобождение Толстого», мысленно облетал весь Козельский уезд и Оптину, безусловно, но в реальности не был. Если где-нибудь в архивах обнаружится след— будет открытие. — А как понимать строку у Анны Ахматовой: «И Оптиной мне больше не видать»? — Загадка. Как биографический факт ее посещение Оптиной не удостоверено. Но конечно, могла... Да господи, что же они, считали, что ли, кто когда какой монастырь посетил... А что, поэма Апухтина «Год в монастыре» представляет какой-нибудь интерес? Действительно она об Оптиной? Стыдно признаться, не читал. — Вообще Апухтина не читал или эту поэму? — Стыдно признаться — вообще. — Ну, как тебе сказать? Декламация. Однако дружил с Чайковским. Есть обширная переписка. Его стихи хорошо ложились в романсы. В меру красиво, в меру сентиментально. «Пара гнедых». «Сумасшедший». Знаешь, наверное: «Все васильки, васильки, сколько мелькает их в поле...» Не любил нигилистов и расшатывателей: Мне противно лгать и лицемерить, Нестерпимо отрицаньем жить... 213
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4