новили бы дома в Шахматове и Боблове... Неужели невозможно? — Это как раз возможно. И рано или поздно осуществится. — Что же невозможно, по-вашему? — Как сказать... Ну... Невозможно, чтобы со стороны станции Подсолнечная подкатила бричка с гостями, и чтобы встретили гостей Александра Андреевна и Марья Андреевна и провели в гостиную, и чтобы от комнат было (по словам гостя Андрея Белого) уютное и светлое впечатление... И чтобы, выйдя на террасу, они увидели возвращающихся с прогулки Александра Александровича и Любовь Дмитриевну... И чтобы образ их «рельефно запечатлелся: в солнечном дне, среди цветов». И чтобы: «Я смотрел за окно над деревьями скатывающегося вниз под угол сада, на горизонт уже нежноголубого неба с чуть золотистыми пепельными облаками...» И чтобы: «...помнится, в этот вечер пошли по дороге от дома, пересекавшей поляну, через рощу, откуда открывалась равнина, за нею возвышенность и над нею розовый, нежно-розовый закат... А. А. сказал мне, протягивая руку,— «а вон там Боблово». «Я жила там»,— сказала Л. Д., указывая на небо...» А земные звуки затихали, наверно, в этот предвечерний час, и уже начинала холодеть и влажнеть трава под ногами, и, освещенная закатным небом, вокруг этих молодых, красивых, гордых, исполненных чувства собственного достоинства, тонких и умных людей «такою нежной красотою сияла русская земля».
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4