пола. Несколько штук. Я зашла в избу и вижу: половицы-то шахматовские. — Может быть, вы ошиблись. Доски, они доски и есть. Почему вы уверены, что половицы те самые? — Я же мыла их сколько раз, мне ли не узнать! Как иногда старые люди повторяют, причитают про себя, допустим: «Господи, господи, помилуй мя, господи», так и Екатерина Евстигнеевна шептала время от времени, глубоко вздыхая, шевеля губами и безотносительно к сиюминутным словам нашего разговора: «Шахматово, мое Шахматово, бедное мое Шахматово!» Таракановское шоссе повело нас от плоскости, на которой стоит Солнечногорск (а рядом совсем уж плоское озеро Сенеж), в холмы, в холмы с обеих сторон, в замкнутый, ограниченный этими холмами, но ими же и образуемый ландшафт. «Стены блоковского кабинета»,— повторим вслед за другими это удачное определение шах- матовских окрестностей, оброненное Андреем Белым. По холмам — деревеньки, села. Раньше они были явственно обозначены беленькими церковками (вспомним, что с какого-то удачного места можно было видеть двадцать церковок), теперь же не столь различимы, сливаются на расстоянии с перелесками, с кустарником, с зеленой землей. — Надо добиться, чтобы окрестности Шахматова были объявлены заповедником, заказником,— говорит Станислав,— что плохого, если небольшой кусок Подмосковья сохранит свою первозданную красоту. — Что это значит? Церквей ведь не наставишь опять. — Хотя бы не строить по этим холмам высоких бетонных зданий. А то вон в селе Новом санаторий в бывшем именье, и собираются поднять там несколько многоэтажных корпусов. Все очарование этих мест будет разрушено. — Да, это верно. Дело не только в красоте предмета, но и в красоте окружающей его обстановки. Мемориальный объект, если говорить языком постановлений, решений и документов, можно испортить, не дотрагиваясь до него самого. У архитекторов это называется моральной гибелью памятника. Например, какое-нибудь архитектурное сооружение по замыслу архитектора-худож158
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4