* Огромный тополь серебристый Склонял над домом свой шатер, Стеной шиповника душистой Встречал въезжающего двор. Он был амбаром с острой крышей От ветров северных укрыт, И можно было ясно слышать, Как тишина цветет и спит. * И серый дом, и в мезонине Венецианское окно, Цвет стекол — красный, желтый, синий, Как будто так и быть должно. * Бросает солнце листьев тени, Да ветер клонит за окном Столетние кусты сирени, В которых тонет старый дом. Да звук какой-то заглушенный — Звук той же самой тишины, Иль звон церковный, отдаленный, Иль гул (неконченой) весны. * И дверь звенящая балкона Открылась в липы и в сирень, И в синий купол небосклона, И в лень далеких деревень. * Белеет церковь над рекою, За ней опять — леса, поля.., И всей весенней красотою Сияет русская земля. Это писалось уже по памяти. Ничего в Шахматове в это время уже не было. Не было уже и самого Шахматова, как такового. Блок пережил его на каких-нибудь две недели. Лес, который со всех сторон окружал шахматовскую усадьбу и который сдерживался человеческой деятельностью, культурным садом, топором, пилой, заступом, ежечасным надзором, цветниками и грядами, полянами 138
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4