лем ни соловьи Екатерины Андреевны, ни ее сирень, ни основной тон и уровень ее поэзии. И вот — тот же источник вдохновенья, те же как будто струны, тот же клевер даже, а звук другой: Погружался я в море клевера, Окруженный сказками пчел, Но ветер, зовущий с севера, Мое детское сердце нашел... Вся загадка поэзии в том и состоит (и весь ее смысл, ее значение), что одни и те же слова и про то же самое вдруг перегруппировываются, перестраиваются в иные ряды и оборачиваются другим качеством. Так одинаковые кирпичи, будучи перегруппированы, вместо идиллического домика в зелени оборачиваются мрачной башней на скале или аккордом готического собора. Есть в напевах твоих сокровенных Роковая о гибели весть. Есть проклятье заветов священных, Поругание счастия есть. И такая влекущая сила, Что готов я твердить за молвой, Будто ангелов ты низводила, Соблазняя своей красотой... Я хотел, чтоб мы были врагами, Так за что ж подарила мне ты Луг с цветами и твердь со звездами — Всё проклятье твоей красоты? Ну, ладно. Допустим, здесь слишком могуч обобщающий момент и все стихотворение написано, в общем-то, на отвлеченную тему, о Музе. Возьмем конкретное шах- матовское стихотворение и задумаемся, можно ли измерить расстояние от него до обычных пейзажных строк, населенных гвоздиками, земляниками и многоцветными огнями. Старость мертвая бродит вокруг, В зеленях утонула дорожка, Я пилю наверху полукруг — Я пилю слуховое окошко Чую дали — и капли смолы Проступают в сосновые жилки, Прорываются визги пилы, И летят золотые опилки. Вот последний свистящий раскол — И дощечка летит в неизвестность... 111
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4