радиусе... не знаю уже скольких километров, очень многих, вероятно, если бы в ста километрах не лежала Москва, латынью сейчас не занимается, в четыре руки не музицирует и семейной библиотеки в 10—12 тысяч томов не найдешь. Разоренных, обезображенных имений я видел множество, и предстояло увидеть еще одно... В об- щем-то, не было в этом большой необходимости. Тем более (и в этом я был уверен в первую очередь) не осталось там никакой памяти о внуке Боброка Полуэкте Борисовиче, первом владельце села. Зачем же я ехал? А вот зачем. Мне хотелось выйти на балкон помещичьего дома и сравнить то, что я увижу, с тем, что так подробно описал Владимир Владимирович Мусин-Пушкин. И что, вероятно, видел в последнее мгновение своей жизни на ледяном, омерзительном Перекопе, сын Владимира Владимировича, восемнадцатилетний портупей-юнкер. Где-то уж я заметил, что чем больше и богаче было раньше село, тем больше ему досталось от нашего времени, тем больше оно несет на себе следы первоначального разгрома, а потом следы беспорядочного латания. Помнится, у Лизы Апраксиной в Брюсселе, которая сумела побывать в Покровском, я не мог добиться, что же сейчас в этом селе — совхоз или колхоз? У нее не могло возникнуть такого естественного для нас вопроса, для нее это было — все равно. И, пожалуй, она права. Какая разница теперь и для нас: колхоз или совхоз. Все равно — плохо. На внешний вид, остатки настоящих, доколхозных еще (либо подновленных) крестьянских изб, но поредевших настолько, что едва ли осталась треть села, обстроены бездумно, как Бог (как черт) на душу положил, серокирпичными совхозными коровниками. При том, что все разъезжено тракторами и машинами, размызгано, исковеркано. Но церковь ампир посередине села реставрируется. Купол, который был, очевидно, весь ободран, покрыт новой листовой медью, а звонница вся в лесах. Село стоит на ровной плоскости, после которой будет глубокий и широкий спад — долина реки Озерны. Но для того чтобы выйти к этому спаду, нужно пройти через бывший помещичий парк. Впрочем, парком одичавшее скопление вековых деревьев назвать сейчас можно только условно. Лучше всего про эти деревья сказать: бывший парк. Ни глаз садовника, ни топор садовника не касались этого парка в течение десятилетий. 38
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4