за завтраком без единого выстрела. Операция эта действительно была опасной, но она прошла гладко благодаря ловкости Ларисы, заманившей людей в западню». (Мандельштам Н. Я. Воспоминания, с. 117.) Спрашивается, можно ли после этого осуждать тех генералов и адмиралов царской армии, которые не пошли в «военспецы», предпочли эмиграцию и таким образом не оказались в западне у Ларисы Рейснер и ее мужа Раскольникова? Не лучше ли подохнуть с голоду где-нибудь в Париже или работать подметальщиком улиц, чем оказаться в такой западне? Не говоря уже о том, что было и еще одно немаловажное обстоятельство, которого почему-то не учитывают люди с врожденно отсутствующим понятием о чести. Ведь все военные люди принимали присягу, то есть давали клятву на верность государству Российскому, в котором они жили до этого, и нарушить присягу было для них невозможно. Одни из них предпочитали смерть, другие — изгнание. Чаша изгнания не сладка. Горькой была эмигрантская участь Бунина, Куприна, Ходасевича, Марины Цветаевой, Ивана Шмелева, Бориса Зайцева и даже более материально благополучных Шаляпина с Рахманиновым, но взглянем на участь тех, кто не захотел пить горькую чашу изгнания. Слаще ли оказалась судьба Гумилева? Клюева? Мандельштама? Павла Васильева? Бориса Корнилова? Поэтов есенинской плеяды: Клыч- кова, Орешина, Алексея Ганина, Василия Наседкина, Ивана Приблудного? Все они были уничтожены. Имеем ли мы право говорить о сладкой судьбе самого Есенина, если эта «сладость» довела его до гибели, великого Блока, если в возрасте сорока лет в 1921 году он умер так и не известно от чего, да и певца революции Маяковского, дожившего лишь до 37 лет? Сладка или горька была чаша Михаила Булгакова, декларативно заявившего, что эмиграция для него невозможна? Около трехсот оплевывающих, шельмующих, доносных, издевательских статей — это тоже надо ведь выдержать. Маяковский кричал на каком-то собрании (есть стенограмма в Собрании его сочинений): «Мы не можем запретить МХАТу ставить «Дни Турбиных», но мы можем на каждый спектакль посылать по 200 комсомольцев, чтобы они его освистывали». Отпили из горькой чаши и Зощенко, и Ахматова. У Михаила Васильевича Нестерова есть картина 13 В. Солоухин 193
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4