домик в двухстах шагах вдоль по линии: «Там бабка Евдокия живет, у нее хорошенько расспроси». До бабки Евдокии Анна шла уже запинаясь. Ничего толкового не сказала ей женщина в будочке, но то самое предчувствие, которое привело ее сюда, внятно рассказывало и о дальнейшем. Бабка Евдокия начала как по писаному. Должно быть, не первый раз пришлось ей рассказывать. Она успела выучить свой рассказ наизусть и теперь тараторила: — Как же, милая. Вон на том бугорке он сидел. Я утром вышла часов эдак в семь, гляжу — сидит мужчина и две бутылки возле него. Ну, думаю, мало ли тут кто отдыхает на воздухе да на травке. Пошла шишиться на огород. Часа два прошишилась: продергала морковку, подвязала помидоришки, гляжу — а он все сидит. Ну, думаю, сиди, сиди. Только, вижу, не просто сидит, а плачет. Эк, думаю, сердешный. Или обида какая, или, может, жена прогнала, или так себе — от винища. В третий раз я из дома вышла после обеда. Значит, еще часа четыре прошло. Он все сидит и плачет. Сходить бы, думаю, к нему. Да ведь, милая, всякий у нас в городе народ-то пребывает. Ведь на какого пьяного нападешь. Потом вскоре товарник прошел. Я поглядела, а на путях — людей, людей, толпа, и внове бегут. Я тоже, старая, потрусила. А его уж, сердешного, на носилках к машине поволокли. Не успела я, старая грешница, в лицо заглянуть. Запомнила только, что — кровища. И на шпалах, и на железе, и на траве, как есть все облито, словно из ведра расплескали. — Да ты почему, старая, знаешь, что это он?! — закричала Анна, как в безумстве. — Окстись, окстись скорее, милая. Осени себя крестным знамением. Да разве я тебе говорила, да разве я знаю, кто это был? Мало ли тут народу. Город. Два заводища. Да станция — проходной двор. Что видела, то и говорю. А насчет чего другого — надо тебе, милая, в городскую моргу. В морге Анне показали желтые, почти совсем не ношенные ботинки, и она грохнулась без памяти на цементный жесткий пол. Вот что случилось у нас две недели назад. Василия 76
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4