роге. Вернее, сначала появился в сенях ее громкий сер* дитый голос: — Ну и что ему? — Не знаю, иконы глядит. — Вот я ему сейчас погляжу иконы! Нечего их глядеть, не на базаре. Вот я ему сейчас погляжу. После этих слов я удивился, что тетка Дуня появилась на пороге без хворостины или без ухвата, а просто так, с голыми руками, измазанными свежей землей. Она была невысокого роста, но, стоя на пороге, взглянула на меня сверху вниз, как ястребица, и в ответ на мое робкое заискивающее «здравствуйте» резко спросила: — Ну и что? Чего тебе? Ступай, ступай. — Тетя Дуня, вы сядьте, успокойтесь. Выслушайте меня. Я вам все сейчас расскажу. — Я бестолкова. Значит, не надо мне ничего рассказывать. Все равно не пойму. — Однако села на лавку, положила на колени руки раскрытыми ладонями кверху. На ладонях высыхала земля. Через полтора часа, в течение которых я исчерпал все красноречие, всю убедительность, пользуясь то искренними, то демагогическими, но оттого не менее убедительными приемами, тетя Дуня по-прежнему говорила: — Сказано тебе, что я бестолковая. А насчет иконы — не переменюсь. Чтобы я дала из избы икону унести? Да нешто может такое быть? Чтобы я ее в чужие руки передала, а вы над ней потом издеваться стали? — Не издеваться, тетя Дуня, напротив, все на нее будут глядеть как на картину, любоваться, восхищаться будут ею. Вот, мол, какая прекрасная русская живопись. — Я и говорю: нешто иконой любуются? На нее молятся. Огонек перед ней зажигают. Нешто она девка нагая, чтобы на нее любоваться? — Вы меня не так поняли, тетя Дуня. — Говорю, что бестолкова, — значит, не спрашивай. Насчет иконы не переменюсь. Чтобы я свою икону в чужие руки... Она придет ко мне ночью и спросит: «Куда ты меня, Овдотья, первому встречному отдала?» Что я ей, сердешной, скажу? Отчаянье охватило меня. И темнело, и нужно было уезжать, но, как только я взглядывал на прекрасный лик Богородицы, так и чувствовал свежий прилив сил. 263
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4