— Не знали вы, что нужно спасать. Надо было брать те, что темнее, на которых ничего уж как будто и не видно, а все-таки что-то проглядывает. Наверное, были в церкви и такие иконы? — Неужели такие нужны? Неужели чем старее, тем лучше? Погодите, погодите, мужики, — обратился парень ко всем, кто был в избе, хотя, кроме мужиков, были тут и дети и женщины. — Погодите, мужики, я вспоминаю, маленький еще был и слышал разговор, будто у кого-то хранится икона, очень старая, из монастыря. Я не помню, что за икона и что за монастырь, но разговоры были. Голос у меня не задрожал, и я не уронил горшок, весь истрескавшийся и запеленатый в бересту, который мне пыталась всучить в это время женщина из соседнего дома. — Может, вспомните, у кого? — Не помню. Вот разве мужики, они постарше меня. Неужели вы не помните, мужики, все ведь знали, в Пречистой Горе и разговоры велись. — Это точно. Хранилась икона из старинного монастыря, это факт. А вот у кого? Дай бог памяти. Не у Захаровых ли? — Ну так. Теперь и я вспоминаю, что у Захаровых. — У них и есть, больше не у кого. У них все стены были обвешаны иконами. Набожная была семья. — Почему вы говорите «были» да «были», разве никого не осталось? •— Осталась одна старуха от прежних-то людей, а то уж пошла молодежь. Иконы вряд ли уцелели. У них, у Захаровых, пожар был. Сгорели они, и сельник сгорел. — Может, спасли хоть часть? — Может, и спасли. Захаровы на той сторонке живут, где церковь раньше была. Да вон и в окно видать. Вон кирпичный дом, палисадничек перед окнами. Вон крыша, зеленым покрашена. В кирпичный дом Захаровых мы шли, изрядно волнуясь. Ниточка, которая чудесным образом все тянулась и тянулась из тьмы веков и которой давно пора бы затеряться, исчезнуть, истлеть в золе пожаров, в огне революции, в железной метели коллективизации, да и 184
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4