— Анна Дмитриевна, вы, может быть, меня не знаете, но я ведь младший сын Алексея Алексеевича и Степаниды Ивановны. Анна Дмитриевна встрепенулась. — Как же это я не узнала! Слепа, слепа. Один глаз совсем не видит, другой туда же готовится. Не узнала. Я сейчас самовар поставлю. Он у меня скоро поспевает, сейчас. Надо было бы соглашаться на самовар. Потому что где еще может возникнуть интимность и доверительность, как не за неторопливо поющим самоваром. Целый день (три дня!) можно просидеть за чаепитием ради того, чтобы. .. Но охотничьей выдержки у нас было мало, и мы от чаепития в обществе старушки вежливо отказались. Тем не менее разговор наш пошел набирать высоту. Горяминская часовенка незаметно втянулась в орбиту нашего разговора. — Позапрошлый год разломали, — с явной жесткостью к разломавшим подтвердила Анна Дмитриевна.— Приехал из совхоза трактор и по бревнышку раскатил. — А утварь куда? Всякие там кадила, лампады и эти... доски, на которых нарисовано. — Нет, ничего не осталось. То есть ни одной даже иконки не осталось от часовни горяминцам на память. Анна Дмитриевна остановилась, улыбнулась про себя, будто порадовалась лишний раз, и после паузы, показавшейся нам очень длинной, сказала: — Есть у меня, правда, одна икона. Храню. Из этой часовни. «Борис и Глеб». Она небольшая, правда, невзрачная, без ризы, без украшений — одна доска. — Почему вы взяли именно эту икону, если она невзрачная? — Икона не простая, а чтимая, богоявленная. Все у нас ее очень почитали. Вот я и взялась хранить. Если желаете, можно посмотреть. Руками только трогать нельзя, а посмотреть можно, пожалуйста. Анна Дмитриевна повела нас в сельник. Еще не были откинуты деревянные ставни на окошке, еще в сельнике было совсем темно, а я уж увидел икону, вися175
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4