— Здравствуй, дядя Никита, как живешь? — Сам знаешь, выхожу на прямую линию. Мне бы теперь третье число. — Чем же третье число лучше двадцатого? 1— Пензия. Почтальонша принесет и вручит. — Дядя Никита, а ты смог бы мне наточить пилу? — Пилу? — Ну да, пилу, а то затупилась, не режет. — Почему же не наточить. — Наверно, тяжело после круга-то, руки будут дрожать. — Э, брат, пьяница проспится, а дурак — никогда. Неси свою пилу. В это время мой взгляд задержался на переднем углу избы. Он скользил, мой взгляд, десятки и сотни раз в течение двадцати с лишним лет и ни разу не останавливался, а теперь, словно споткнувшись, остановился и вцепился намертво. Передний угол комнаты занимала большая черная как уголь доска. Я подошел и стал разглядывать. — Или заинтересовала? Возьми к окошку на свет. Я отвязал жирную от многолетнего мушиного сидения веревку, снял икону и поставил ее против света к окну. Сквозь черноту, сквозь олифу, спекшуюся рубцами, сквозь копоть и грязь проглядывали темно-вишневые одежды святого, изображенного в рост. Он был в короне и как будто с кадилом, и угадывались еще на темно-вишневой одежде тонкие узоры, нарисованные золотом. Когда я смотрел на икону сбоку, вскользь, некоторые места ее выделялись рельефно, и мое воображение рисовало мне, как поздний живописец наляпал на эти места своих поздних варварских красок. С этой минуты до некоторых пор (пока я все же не научился немного разбираться в иконах) мне повсюду мерещились поздние записи по нескольку слоев: окошечко, прорубленное из тьмы в сияющий древний век, неотступно стояло перед моими глазами. — Дядя Никита, где ты ее достал?! — В Фетининской церкви, в алтаре. Я работал в совхозе кузнецом, жил в Фетинине. Когда церковь закрыли, этих икон валялось — батюшки мои светы! 147
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4