плавно раскачивалась сосна), когда с сучка на сучок я поднимался все выше, все выше, к недостижимому почти гнезду коршуна. На земле потом долго живет в руках и в ногах мелкая, напряженная, противная дрожь. Но зато яйцо коршуна — вот оно, беловатое, с бурыми пятнышками и черточками! А впереди, если бы увлечение продолжалось, ждали меня и яйцо филина, и яйцо, допустим, розового фламинго, и яйцо соловья, и яйцо какой-нибудь там гагары, и лебедя, и пеликана, и в конце концов журавлиное, воображению недоступное яйцо. Зачем я рассказываю о птичьих яйцах, когда работа, затеянная мной, называется «Черные доски»? Во-первых, мне хотелось сказать, что в человеке живет страсть к собирательству и нужен лишь толчок, чтобы она пробудилась и овладела человеком. Во-вторых, мне хотелось сказать, что такая страсть живет и во мне. В-третьих, мне хотелось отметить, что страсть собирателя может быть совсем безыдейной (какая уж там идея — птичьи яйца) и тем не менее владеть человеком, как владеет им всякая страсть. В-четвертых, нужно иметь в виду, что человек о предмете своей страсти всегда говорит с пристрастием, непонятным посторонним людям. «И что он нашел в этих птичьих яйцах, с утра до ночи только о них и говорит? ..» (или в марках, или в морских камешках, или в старинных монетах). Но у нас теперь иное в предмете разговора, и нужно заранее извиниться, если будет непонятым мое пристрастие к вещам, такого пристрастия на посторонний взгляд не заслуживающим. Я —собиратель, и этим должно быть сказано все. Дай вам бог хоть ненадолго, хоть на годик сделаться собирателем! 2 Однажды я зашел в мастерскую известного московского художника и был удивлен обилием икон, развешанных по стенам. Среди икон были большие, величиной с деревенское, а то и с церковное окно, были и маленькие, какие стоят обычно в избе в переднем углу, на киоте. 132
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4