главных и коварных орудий, ибо жалко же расставаться, жалко же уходить от такой красоты. И мысль об этом мучает человека чуть ли не с детских лет. Но тут в случае с красотой земли, пожалуй, есть и просчет. Ссылаюсь на стихотворение Бунина — одно из лучших в русской, да, наверно, и в мировой лирике. И цветы, и шмели, и трава, и колосья, И лазурь, и полуденный зной... Срок настанет — господь сына блудного спросит: Был ли счастлив ты в жизни земной? И забуду я все — вспомню только вот эти Полевые пути меж колосьев и трав. И от сладостных слез не успею ответить, К милосердным коленям припав. Хотя жизнь самого Бунина была, конечно, хождение по мукам. Человек, побывавший в Мексике, говорит: — Удивительно, что у Мексики такая протяженная граница с США, притом не строгая, и все же Мексика сохраняет свою самобытность, Америка не подавила ее. Но дело в том, что у Америки нет столь яркой национальной самобытности. Чем же подавлять? Существует распространенное мнение, будто необходимость писать канонизированные сюжеты сковывала инициативу русских живописцев, держала их в деспотических рамках. 93
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4