Может быть, и правда нельзя отличить живого собеседника от кибернетического, если обсуждать математические закономерности или литературные произведения, несущие в себе только информационную функцию. А если спросить у собеседника, когда он последний раз плакал или смеялся? По какому случаю? Жалко ли ему Грушницкого? Каренину? Симпатизирует ли он Раскольникову? За какой идеал он способен пожертвовать собой? На что он готов ради любви? Ради матери? Болит ли за что-нибудь у него душа? Мне кажется, при таком характере разговора изобли- чить механического собеседника не так уж трудно. Художник в подмосковном городке зазвал меня к себе в мастерскую и стал показывать работы. Ему за шестьдесят. Значит, все, что можно было сделать, уже сделано. Ординарные, нетрогающие пейзажи. И вдруг одна работа по колориту, по живописи, по сочности, даже по сюжету резко выделилась изо всех остальных. Сюжет простенький: на весеннем припеке среди поля оттаивает куча навоза. На ней — обогретые солнцем куры. Но что за куры! И что за навоз! И что за дали весенние еще под снегом! Мне показалось странным, как можно в одной работе так резко уйти от остального. Я только и любовался курами, а художник мрачнел. Оказывается, этих кур он скопировал с чужой (немецкой, кажется) картины. Но сумел же он ее написать! И краски нашлись, и сочность, и живость. Говорили даже— и я этому верю,— что 169
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4