таи несколько кинозвезд (на которых там можно посмотреть вблизи), некоторые другие популярныелица (скажем, боксер Али) и даже будто бы шах Ирана. Перед входом в дискотеку, на вечерней, можно сказать, уже ночной, нью-йоркской улице, толпился народ. — Переполнено, что ли? — спросил я у Миши, — Не обязательно переполнено. В это время дискотека не может быть переполненной. Ведь нет еще одиннадцати, но, во-первых, места, возможно, зарезервированы. Во-вторых, держатели дискотеки любят, чтобы перед входом стоял народ. Оказывается, недоступность, а вернее, труднодоступность создает легенду, ореол, то, что Миша назвал репутацией. И, кажется даже, мужчинам обязательны галстуки. Помню, в одном европейском городе я подивился курьезу: в оперу можно идти хоть в свитере и джинсах, а в ночной бар со стриптизом без гал- ‘стука не пускают. Перед входом в дискотеку часть тротуара была огорожена веревкой на стоячках, и там, в огороженном пустом пространстве, находилось трое парней, один, одетый в нелепый синтетический стеганый балахон нараспашку, по всему судя, был старшим. Только по его разрешению другие два парня могли отстегнуть веревку между стояками и пропустить счастливчиков внутрь здания, эти два другие парня, по виду боксеры, были в спортивных куртках. Говорят, если бы Нью-Йорк не продувался сильными ветрами с океана, то в нем невозможно было бы жить от загрязненного воздуха. Возможно, это преувеличёние, но то, что океан продувает сквозняками все эти дарьяльские ущелья авеню и стритов — бесспорный факт. Иногда это приятный, освежающий ветерок, а иногда холодный, пронизывающий, сковывающий человека и скукоживающий, его противный ветер. В этот поздний час, когда мы присоединились к толпящимся около входа в дискотеку людям, дул именно такой декабрьский сквозняк. Скованность — страшное дело. Где-то я вычитал, что будто бы если бы не скованность от декабрьского холода, то декабристы на Сенатской площади вели бы себя по-другому: активнее, энергичнее, решительнее. Мы тоже теперь как-то скукожились на зябком ветру и в бездействии. Профессор, оставив нас, пошел и попытался вступить в переговоры со «стеганым» парнем, но ничего определенного не добился. — Есть смысл подождать полчаса. Может быть, пропустят, а может, нет. — От чего это зависит? — Невозможно понять. — Не сунуть ли ему бумажку в руку? 1 — Я предлагал. Не берет. — Как же так? В Америке, где все покупается и все продается... Может, мало предлагали? — Ну, не сто же долларов ему давать. — А если ему сказать, что вот, мол, писатель... из Москвы... — Это у вас прошло бы в каком-нибудь областном городе, а здесь не пройдет. Так мы и стояли на резком ветру, ежились, кукожились, и будущее наше было не обеспечено. Время от времени подъезжала длинная породистая машина, Выходили из нее дамы и господа, и веревочное ограждение размыкалось перед ними, и таинственные недра дискотеки поглощали их. Там-то небось тепло. Еще и выпить дадут. Время от времени подпархивала стайка молодых девушек (три-четыре), и их тоже беспрепятственно пропускали. — Эти-то чем лучше нас? Пигалицы... — Знакомые, наверно. Потом, должен же, там кто-нибудь красиво танцевать, создавать танцевальный фон... В общем, эти парни свое дело знают. Не умея понять закономерности, по которой одни люди тут проходят, а другие нет (иногда «стеганый» парень милостиво впускал в дискотеку двух-трех человек, которые ждали его милости вместе с нами. Но тогда почему он их предварительно морозил?), ни на что не надеясь и окончательно коченея, мы решили оставить попытку попасть в самую модную и дорогую дискотеку Нью-Йорка и пошли в «Зизайн». Но и там у входа толокся народ. — Нет, — уговаривал я профессора Белвока, — вы все же попробуйте, скажите, что вот, мол, писатель... из Москвы... — В Америке это бесполезно. — Ну, для интереса... эксперимент... На здешнем парне не было никакого стеганого балахона, он был одет, как все парни, в джинсы и в куртку. Вот профессор Белвок подошел к нему, что-то говорит. Вот парень посмотрел в нашу сторону, что-то сказал. Вот профессор Белвок возвращается к нам, улыбающийся. — А вы знаете, сработало. Оказывается, этот парень около года жил в Ленинграде, на студенческой стажировке, даже немного говорит по-русски... У него, естественно, остались воспоминания... Пошли! Итак, мы переступили заветный порог. В полутемном каком-то холле (но уже в тепле!) мы остановились около небольшого столика, чтобы купить входные билеты. Я подумал, что жестоко было бы наказать и без того сверхлюбезного профессора Белвока, и не дал ему возможности заплатить за всех нас. Все-таки надо было бы заплатить ему тогда 50 долларов (по 12 долларов за билет), а это даже для профессора — сумма. Американцы не привыкли бросаться деньгами, если они не миллионеры, конечно. Впрочем, и миллионеры тоже вовсе не бросаются деньгами. Может быть, это одна из причин, почему они миллионеры. Распределились следующим образом: профессор заплатил за себя, Миша заплатил за себя, а я за себя и за Нинель Николаевну. В том же полутемном холле мы сдали свои пальто гардеробщице и, спустившись вниз по узкой, отлого-винтовой, совсем уж темной лестнице, оказались в просторном, очень высоком (как если бы театр или цирк), ярко освещенном зале. Да, пожалуй, больше 12
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4