пительно белые барашки. И еще одно — плоские, ярко-зеленые берега. Ведь если южное море, то обязательно скалы, песок с галькой, желтая степь. Сухая полынь, чебрец, перекати-поле. Сухие курганы и орлы, сидящие на них. А здесь — зелень сочная, как на заливном лугу. Здесь ромашки, купальницы, розовый горец. А если камень, то округлый валун, от которого веет былиной и который навеивает не виденье печенега или татарина, но викинга, закованного в броню и снявшего шлем, так что светлые кудри по железным плечам. Русь. Мы, группа московских интеллигентов, собрались тогда в Новгороде на конференцию, посвященную тысячелетию культуры этого города. Актеры, филологи, архитекторы, писатели, археологи, художники, музыканты. Энтузиасты. Были речи, доклады, постановления. И была прогулка по Волхову на «Ракете» с прицелом на Ильмень-озеро, синее в плоских ярко- зеленых ромашковых берегах. С округлыми валунами и серыми избами деревень, в которых и зарождались и хранились веками все лучшие загадки, сказки, песни, пословицы и былины. Озеро готово было вот-вот расплеснуться перед нами, как вдруг возникло это коротенькое и чем-то знакомое (все же — московские интеллигенты!) словечко «Званка». Возникло оно не случайно. Это я пустил его «в массы» на борту «Ракеты», или даже, вернее, не я, а мой товарищ Володя Десятников по моему наущению и по моей просьбе. Десятников — человек дела и действия. Это и правильно в наш двадцатый век. Много мы говорим, долго собираемся что-нибудь сделать. Иногда все так и кончается разговорами да собраниями. Откладываем до следующего раза, до будущего года, а практически навсегда. Взять хотя бы меня. Я всегда мечтал побывать в Званке, а теперь, попав в Новгород, решил: вот как следующий раз приеду сюда, так и соберусь, обязательно съезжу в Званку. Я, правда, предпринял некоторые шаги. Сходил в областную газету и расспросил, где Званка, как до нее проехать. Мне сказали, что нужен вездеход, а ехать все время по берегу Волхова — километров семьдесят. Я хотел съязвить и спросить, на каких вездеходах ездил туда хозяин Званки в восемнадцатом веке, но придержал язык. Тут выяснилось, что редакционный шофер заболел, и моя идея начала вянуть на корню, а я не стал настаивать или искать новых путей, а решил про себя: в следующий раз. Оказавшись на борту «Ракеты», я без задней мысли и злого умысла поделился с Володей Десят- никовым: — Конечно, неплохо и без цели всякой прокатиться по Волхову. Но почему бы не воспользоваться «Ракетой» и не съездить в Званку? Для этого нужно желание и согласие всех. Но разве всем тоже не интересно побывать в Званке? Массы податливы. Надо заронить (привнести) идею, создать общественное мнение, а затем предложить. «Ракете» придет- ся развернуться и идти в противоположную сторону. Но не все ли равно «Ракете», куда ей идти? Володя мгновенно поддержал меня, и мы составили нечто вроде заговора. Мы слышали, как на «Ракете» говорят об Ильмень-озере, о Новгородском кремле, о реставраторах Грековых, о чем угодно, только не о Званке. Но эксперимент уже был начат, Володя уже отошел от меня, смешался с «массами», и через пять минут, не более, как бы само собой, неизвестно откуда взявшись, появилось и зазвучало словечко «Званка». — Званка? А что такое — Званка? Верно, опять какой-нибудь развалившийся монастырь? Или, может быть, передовой совхоз? — Званка? Ну как же! Званка — это место, где жил Державин. Его именье. Лермонтов — Тарханы, Пушкин — Михайловское, Толстой — Ясная Поляна, Тургенев — Спасское-Лутовиново... А у Державина — Званка. — Ах да, да! Вспоминаю. У него есть стихотворение с описанием Званки. Как оно называется, кто- нибудь помнит? — «Евгению. Жизнь Званская». Одно из замечательных лирических произведений в русской поэзии восемнадцатого века, идиллически рисующее помещичью жизнь в деревне со всеми подробностями быта. В стихотворении описаны труды и дни Державина в Званке, на берегу Волхова. Хозяйственные дела, неграмотный староста, охота, прогулки, занятия, развлечения... «Жизнь Званская» обращена к митрополиту Евгению Болховитинову, составителю словаря российских светских писателей, археологу и историку русской литературы. Он жил в Хутынском монастыре в шестидесяти верстах от Званки и был другом поэта в последние годы его жизни. — Да, да. Вспоминаю. Где-то видел даже гравюру с изображением Званки. Как будто высокая гора... — Не гора, а крутой берег реки. — Какой реки? — Да Волхова же, по которому мы сейчас плывем! — ...И как будто широкая лестница от воды к двухэтажному дому. Около дома — парк и еще другие строения. — Но ведь это же где-то здесь! — осенила восторженная догадка одного пассажира. — Да, это здесь, на Волхове. Далеко ли? — Полтора часа туда, полтора — обратно, — тут как тут оказался Володя Десятников. — Живописные волховские берега. Он немного приуменьшил расстояние, но в ответственную минуту и нужно было приуменьшить. Скажи — семьдесят километров, задумаются, заколеблются: не отложить ли др следующего раза. Все у Володи Десятникова получилось в лучшем стиле. Откуда ни возьмись послышалось предложение отменить прогулку по Ильмень-озеру (бесцельную, в общем-то, прогулку по водному простору) и поехать в Званку. «Ракета» развернулась и от самых, можно сказать, ворот озера пошла вдоль светлого Волхова, вдоль древнего Волхова, где раньше и сиги и царевна Волхова, а теперь, скажем, Волховстрой (еще дальше предполагаемой Званки) и суда, назы101
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4