сводил к некоему общему представлению, которое могло бы укорениться благодаря слухам, газетам и собственным размышлениям. Как-никак, эмигрантами же были Шаляпин, Рахманинов, Бунин, Куприн, великая балерина Павлова. Говорят, некоторые, особенно из молодых, позволяют себе либо хулиганские, либо провокационные выходки по отношению к советским людям, приезжающим за границу. Но хулиганы попадаются у нас и дома. Кроме того, этого уж никак не может быть в Болгарии на исходе 1962 года. Зачем он идет? Я твердо знаю: каким бы ни был эмигрант: политическим, отъявленным, лояльным, нищим или миллионером,— ни одному из них не уйти от тоски по родине, по России. Это так же закономерно, как закономерно то, что всякому человеку не уйти от собственной смерти. Значит, идет, наверно, поговорить с человеком «оттуда», облегчить душу, порасспрашивать. Зачем же еще? Вошел высокий человек в легком поношенном пальто, поношенном берете, в поношенных туфлях. Немного нужно было иметь наблюдательности, чтобы понять, что и сам он сильно изношен в житейских бурях, хотя черты былой красоты и былого благородства, в виде обломочков и крупиц, проглядывают сквозь теперешний прямо-таки болезненный облик. — Вы знаете, я прочитал в газете... Очень, очень рад. Вы знаете, я сам в некотором роде... имею отношение... перевожу. И оригинальное тоже! У меня до освобождения Болгарии вышло даже два сборника стихотворений... Вы знаете, я уже двадцать пять лет не разговаривал с русским человеком. «Зачем же он врет, — подумалось мне, несмотря на мою врожденную непоправимую, вредящую мне довер132
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4