Я и сам чувствовал, что нашел нелепое слово. Майор же просто расхохотался. — Незапятнанные! Уморил!.. Ты хочешь сказать, что всю зиму ходил сюда каждый вечер по чистой дружбе? — Да. А для чего же я должен был ходить? Сергей рассмеялся пуще. — Ты, может, скажешь, она тебя и целоваться не научила? — Да. Мы ни разу не целовались,— твердо ответил я. Майор перестал смеяться и сделался серьезным. — Да ты знаешь ли, куда, к кому ты ходил всю зиму? — К Серафиме, и вы это отлично знаете. — Знаю. Я-то знаю, что я к своей Клавдии хожу. Да я ведь отдаю себе отчет, к кому я хожу и, главное, зачем я хожу. — Не понимаю... — Да ведь они же обе... Высшей марки, понял? Высшей пробы! Нет, не те, которые околачиваются в парке Пушкина и готовы под любым кустом... Это тоньше. Но, поверь мне, самой чистейшей, самой высокой пробы... — Вы врете! Врете!—закричал я.— Вы нарочно мне врете. Но зачем? — Ого!.. Еще пять минут — и готова дуэль. На чем будем драться: на пистолетах, на шпагах? Я, конечно, дурак и подлец. Не надо было мне тебя в холодный омут вниз головой. Но я ведь не знал, что у вас одни эти... голубенькие цветочки. Да и на Симку не похоже. Теперь слово сказано — не воротишь. А может, и к лучшему? А я ведь думал, что ты прямо из школы — в другую школу. Она это страсть любит — нетронутых.— Он посмотрел на меня изучающе:—А не врешь ли ты? Не прикидываешься ли? — Зачем мне врать? Какая такая выгода? — Очень уж чудно! Ну прямо-таки неправдоподобно. Как говорят, редчайший случай в медицине. Ну, бывай... Мне — по этой улице.— И он стушевался в густом апрельском тумане. Вот, собственно, и вся история. Незначительный эпизод из ранней юности. Давно пора бы забыть. Я и забыл. Только всякий раз, как приезжаю в этот город и остаюсь в нем хотя бы на одни сутки, выплывают из глубины памяти, невесть откуда и когда запавшие в нее строчки чужого стихотворения. Хожу и твержу. Отвлечешься, забудешься, разговоришься с друзьями — и вдруг снова с 58
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4