Я заглянул за перегородку и увидел на кровати старуху, лежащую вытянуто и прямо, как лежат покойники на столе. Даже руки сложены на груди, как у готовой покойницы. Да она с лица и была уже готовая покойница: кожа желтая, щеки ввалились, губы натянуло до синевы, нос востренький, надбровные дуги выступили и прояснилась. Про руки говорить нечего: воск и воск. И этот, знаете, серый, пепельный налет на лице. То есть нынче или завтра конец. Недаром же попросила, чтобы соборовали... «Да, отработала Варвара Ивановна свое,— опечалился я, выходя из-за перегородки к столу.— Сколько ей? Чай, за восемьдесят?» «Восемьдесят шестой,— подтвердила Татьяна Сергеевна.— Да уж, конечно, отработала. Во-первых, вырастила семерых детей. Две дочери на чужой стороне замужем. Четырех сыновей убило в немецкую войну. Один вот недавно умер (это, значит, про своего мужа). Да после убитых сыновей детишки остались — их надо было на ноги поднять. Теперь кто где: и во Владимире, на тракторном заводе, и в Москве один, инженером. Выросли — и глаз не кажут. Отрезанные куски... А вы думаете, такая чистота в доме от меня? Да когда мне, колхозному бригадиру, за чистотой в доме следить! От зари до зари на ногах да на нервах. Так что и чистота в доме — все от нее. Да трое моих ребятишек. Младшему— два с половиной, старшему — шесть. А куда денешься, жизнь... Четвертого дня слегла. Сразу как-то перелом произошел. Три дня — и готово. Догорает, как свеча. Вот вы меня ругаете, почему я допустила лампаду и соборование. А как я могла запретить, если это за все ее восемьдесят пять лет последняя и единственная воля, последнее на земле желание? Нет, уж мы — одно, а старики — другое. Пусть уходят, как им кажется лучше. Как им, с их темной точки зрения кажется по-людски, по-человечески». Тут мы заметили, что говорим о Варваре Ивановне как о совсем умершей, а она ведь пока жива. И, может быть, даже слышит наш громкий разговор, только вставить уж ничего не может. Мы спохватились, стали говорить тише, а потом и вовсе переменили тему разговора. Пока ужинали, побывали в горнице и трое ребятишек Татьяны Сергеевны. Старший, Сережа — шестилетний сероглазый мальчик с соломенными волосенками,— был уж приучен здороваться с посторонними людьми. Четырехлет204
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4