приготовившийся к вспышке дом, но жара мешала подбежать вплотную. А если кто и подбегал, то выплескивал воду торопливо, отвернувшись, обливая завалинку, не доставая до верхних рядов бревен, а тем более до крыши. Там-то, наверху, и было горячее всего. — Родимые, выручайте Христа ради, сейчас ведь примется! Но подгонять нас было не нужно. Что-то проснулось в наших олепинских мужиках, и холодок восторга от своей же дружности и слаженности приятно пробежал у меня по спине. Медный, давно не чищенный брандспойт в моих руках (так уж получилось в горячке) вдруг вздрогнул, дернулся, едва не вырвавшись из рук. Сильно щелкнуло, хлопнуло на его конце (как если бы вылетела пробка), и белесая струя воды с силой ударила кверху, в черно-красное небо. В следующую секунду я перевел струю на крышу и стены. От бревен и от железной крыши повалил пар. Значит, новая пища огню, новая пища зареву, если глядеть на пожар издали. А мы все стояли бы там, на олепинской луговине, лениво рассуждали бы между собой: «Что-то долго не прогорает...» «А пожалуй, мужики, и правда Некрасиха...» «Нет, Некрасиха будет гораздо полевее...» И опять глядели бы со стороны на тихое, долгое, красное зарево...
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4