«Кха, кха! Трах!» — Тьфу! Так-перетак, что за черенки пошли! Эдак- переэдак, нельзя дотронуться,— он уже перелетает! — Кто насаживал? — Сам же и насаживал. — Ты уж ставил бы себе дубовые черенки. Я отдал Сереге последнюю из наших трех лопат, а сам с фонариком пошел на поиски. Недалеко от дороги среди перепаханного поля островком обнаружилась куча прошлогоднего льна, который выдергать-то выдергали, но почему-то не увезли с поля. Я набрал охапку слепившихся, шибающих гнилью, тяжелых от прели снопиков. — Хорош! Вали по целой охапке под каждое колесо. Да не так, а поперек. Серега стал поправлять снопики, брошенные мною как попало, укладывать их рядочком один к одному поперек колеи. Работа наша ладилась. И чем больше и лучше спорилась, тем больше я смущался предстоящему разговору с Сергеем об оплате. — Под мои колеса тоже по охапке положь. А я еще подкопаю для гарантии. Сколько он времени потерял из-за меня! Даже неудобно теперь давать ему трешницу. Пожалуй, надо добавить рублик... Одно дело — просто дернуть и вытащить, а другое дело — потерять целый вечер. — Все-таки надо бы и камней. Помнится, недалеко отсюда лежала кучка булыжнику. Еще до войны собирались мостить. С тех пор осталось. Пойдем сходим. Мы пошли за булыжником. Конечно, теперь он работает не ради этой самой непременной бутылки. Тут и самолюбие, и... ну, может быть, не самодисциплина, а нечто врожденное, перешедшее от деда и прадеда, ну... порядочность, что ли. А главное, пожалуй, все-таки азарт. Во всяком деле он должен быть, а иначе не сделаешь никакого, самого пустякового дела. И порядочность тоже, врожденная... Почти инстинкт. Давно бы он плюнул не только на одну — и на три бутылки. Не похож ведь на сквалыгу, на жадину, готового радоваться каждому лишнему полтиннику. — Вот и булыжник. Давай знаешь что... давай в мою стеганку. Ты понесешь за рукава, а я — за полы. Как носилки. В руках-то мы много ли?.. По три камня, больше не унесем. Грязный, мокрый булыжник мы стали укладывать на исподнюю сторону стеганки. 155
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4