крохотную клетушку, этакую фанерную пристроечку, и теперь проводила там одна целые дни. Иногда я старался представить, что она там делает: читает или, быть может, умирает от тоски и одиночества. А еще я представлял, как, наверно, надоели ей эти наши анекдоты и эти наши «пики- козыри», которые, конечно, долетают к ней через тонюсенькую перегородку. Самое ее целый день не было слышно. На третьи сутки дождя хозяйка домика нам доложила: — Ну, наша дама совсем, видно, спятила. Взяла раскладушку, клеенку, зонт и отправилась на пляж. — Разве дождь прошел? — Какое прошел! Говорю: спятила! А уж выкобенивается: и это ей не так, и это не так... — Что же ей не так? — На кухне, видите ли, грязно, и полотенце, которым посуду вытираю, видите ли, ей грязно... Мы все неловко замолчали, потому что полотенце было как раз заткнуто у хозяйки за пояс и оно было действительно... — Тоже мне бела кость! Ночевать в свою клетушку «наша дама» не пришла, хотя дождь всю ночь шумел, дробясь и ломаясь о звонкую толевую крышу. Не видно было ее и весь день. Ближе к сумеркам я решил сходить на пляж и посмотреть, что же делает там «наша дама». Дождь падал с высоких, неподвижно висящих над морем облаков. Был он прямой, теплый, и, сколько бы его ни лилось, весь он, как в прорву, утекал в мелкую прибрежную гальку. Галька холодила ноги не как при солнце, когда нельзя на нее ни сесть, ни лечь, настолько горяча. Зато морская вода рядом с прохладной галькой казалась только что не горячей. На пляже почти никого не было. Два энтузиаста купались, фыркая и исторгая непонятные междометия, да еще стояла под густокронной сосной раскладушка «нашей дамы». Я подошел поближе. Женщина лежала, укрывшись одеялом, а поверх него большой столовой клеенкой в голубую клеточку. В изголовье же, закрывая от дождя лицо и вообще все изголовье, распространялся большой черный зонт. Она лежала и спокойно читала книжку. 95
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4