зенькие, начинающиеся прямо от пола окошки. Ведь действие сна происходило в мезонине. Я ничего не стал объяснять моим московским друзьям. Просто попросил их подождать несколько минут на улице. Главная дверь, как и прежде, не заперта. От двери налево вход в нижние помещения, а прямо кверху узенькая-пре- узенькая лестница. Потом площадочка. Неужели и раньше здесь так воняло керосинками? Теперь другая дверь, за ней — кухонька. Керосинки, корыта, впрочем, все чистенько и уютно. Потом с кухни дверь в ту самую, низенькую, о двух окнах мезонинную комнату. Теперь я вспомнил, что это была даже и не комната, а просто что-то невероятно милое, уютное, теплое, чистое — светелка, теремок, кусочек земного рая. Я постучался и открыл дверь на кухню. Мне показалось, здесь, на кухне, слишком обыденно и даже неопрятно — не сравнить с тем, как было раньше. Впрочем, раньше я, наверно, не глядел по сторонам, а сразу стремился к той, главной двери, которая точно так же и теперь все еще обита голубенькой, закоптевшей от керосинок клеенкой. Пришлось изрядно нагнуться, чтобы пройти сквозь дверь. Женщина, впустившая меня, посмотрела вопросительно: кто я и что мне нужно? Боже мой! Кособокая, душная клетушка. Обои наклеены буграми. Две узкие койки этакого студенческого образца, стол под бумажной скатертью. — Вы к кому? — третий раз переспросила женщина. — Ах да, мне нужна Серафима Доброхотова. — Но здесь не проживает никакой Серафимы. — Разве? Она снимала здесь комнату. Вместе с подругой. А подругу звали Клавой. — Что вы, гражданин, не было этого! Я живу здесь восемнадцать лет. — Разве? А это было двадцать три года назад. — Воля ваша. Но теперь здесь нет никакой Серафимы. — Разумеется. Извините за беспокойство. Не взыщите. Больше я не приду. Друзья-художники встретили меня шутливо: дескать, наверно, это самое... Так не волнуйся, мы, дескать, гостиницу найдем одни. Вот почему я не стал им рассказывать вспомнившегося мне смутного сновидения, а остался с ним один 53
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4