надцатилетний возраст, вовсе не обращал внимания ни на какую старину, ни на какие монастыри и церкви, и теперь московские художники показывали мне все то, что они давно уже знали из книг, по многочисленным исследованиям и альбомам. Я постыдно хлопал глазами и лишь показывал дорогу: то к Успенскому собору, то на Козлов вал, то к бывшему Княгинину монастырю. Дороги-то я, конечно, знал, потому что весь город был исшастан некогда и вдоль и поперек, особенно по глухим закоулкам, где во дворах режутся в футбол шустрые городские мальчишки. Теперь, вечером, мы просто брели по тихой, полуосвещенной улице и молчали. Впрочем, я про себя не молчал. Еще днем ко мне привязались невесть откуда и невесть когда залетевшие в мою память строки. Они, как ни странно, выплывали наверх из таинственной темноты каждый раз, как только я приезжал в этот город и оставался в нем хотя бы на одни сутки: Этот город мучных лабазов Был театр моих розовых драм. Полон он пахучих рассказов, Отдан он полевым ветрам. В этом городе с главной площади Кругом поле, воля и сушь... Строго говоря, твердились мной беспрерывно две первые строчки, а остальные так, подразумевались. Идешь- идешь, забудешься, разговоришься с друзьями, и вдруг снова, с какой-то болью и сладостью, мучительно про себя пропоешь: Этот город мучных лабазов Был театр моих розовых драм... — А здесь я учился, — показал я друзьям на приземистое красно-кирпичное здание. Но здание и само то, что я здесь учился, не произвели на моих друзей никакого впечатления. В самом деле, за всякую память мы должны платить сначала свежими, горячими чувствами. Не израсходуешь чувств сегодня, не будешь вспоминать завтра или через год. Мы проходим равнодушно мимо десятков домов, а ведь каждый из них для кого-нибудь яркая, хорошая ли, дурная ли, память. 4 * 51
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4