в самые голодные часы. Но тут прилетали немцы, начинали стрелять зенитки, по крышам звякали осколки от зенитных снарядов, в темноте метались прожекторы. Наконец раза два или три оглушительно ухало... Это отвлекало, и мы засыпали, разговаривая уж не о хлебе, а о только что закончившемся налете. Все меньше часов оставалось до желанной тюри. Однажды после обеда Яшка Звонарев вынул из кармана измятый клочочек бумаги и стал тщательно расправлять его на столе. Мы все увидели, что это не просто клочок бумаги, а тот самый талончик, который выдают нам в кассе и по которому мы получаем обеденный хлеб. — Где взял? — Откуда он у тебя? — Ну-ка, покажи! — Где взял, там нету! На полу подобрал. Наверно, кто- нибудь обронил. Или подавальщица. Но не в этом дело. Смотрите, какая простая бумажка, клочок. Таких из одного листа тысячу нарезать можно. Нагибаться лень, чтобы поднять. Однако — хлеб! В этой бумажке содержится двести грамм хлеба. На вот съешь, жуй-жуй — сыт не будешь: бумажка. А в ней — хлеб. Душистый, мягкий. Да хоть бы и черствый — все равно. И даже не написано, что хлеб. Ну, хотя бы нарисовано было: буханка, или два кусочка, или там ржаной колосок. Нет. Написано только, что «13 июня 1942 года». А завтра будет написано: «14 июня», а послезавтра —«15-го». — А позапослезавтра — шестнадцатого, — поддразнил Яшку Звонарева Генка Серов. — Пойдем-ка лучше, пока не поздно, получим по этому талончику двести грамм, а то столовая закроется — пропадет. — Не пропадет! Можно тройку переправить на восьмерку и получить хлеб восемнадцатого числа. Это ведь очень просто сделать. А знаете что, — обвел нас всех воспламенившимися вдруг глазами Яшка. — Знаете что... У нас будет куча хлеба, друзья, братцы, — вот, смотрите... — С этими словами Яшка нарисовал на ладони чернилами: «13 июня 1942 года», дал чернилам высохнуть, подышал на них, как дышат в канцелярии на печать, и приложил к бумаге. На бумаге обозначались цифры и буквы. Но были они бледные, а кроме того, читались наоборот. 34
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4