вообще ему нелегко развлекать меня, когда полдневное время почти не движется. А я и в худшие времена терпеть не мог никакого портвейна. — Знаешь, давай отложим. Мы пошли из чайной обратно по улице к его дому. В дом вошла женщина, пожилая, худощавая, некогда очень красивая, с той сдержанностью в движениях, которая происходит от развитого чувства достоинства. Она пристально посмотрела на меня, и в ее черных, обведенных коричневым глазах почудилась настороженность. Яков Яковлевич сослался на необходимость сбегать на завод и оставил меня одного с матерью Оксаны. Женщина как бы не обращала на меня никакого внимания. Она в сенях делала что-то по хозяйству — кажется, перебирала ягоды на варенье. — А вы, значит, Гога? — вдруг спросила она, мне показалось, прямо из сеней. Но, подняв голову, я увидел, что она стоит на пороге. — Гога. Почему узнали? — Чай, я все-таки мать... Долго же вы собирались навестить Оксану... — Завихрения жизни... — Вам виднее, вы человек высокий. — Выше колокольни. Женщина поставила на стол три тарелки пирожков и самовар. — Давайте чаевничать. Ешьте пироги. Эти с черникой, эти с малиной, эти с черной смородиной. Иль, может, холодного молока вместо чаю? Жарко теперь. — Давайте холодного молока. Я все косил глазами на темно-синий жакетик, висевший на стуле. На лацкане горела крохотная, но яркая-яркая рубиновая звездочка, как если бы искорка от костра опустилась на лацкан. — Звездочку признали? — Признал. — Давнишняя звездочка... Некоторое время мы молчали. — Она после техникума в мастерских стала работать и проработала там всю войну. Вас, парней, конечно, никого 26
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4