хмелиться. — А Оксаны дома нет, она с утра уехала в Вязники. Ну, пойдем, посидишь, дождешься. Мы пошли вдоль улицы, состоявшей как бы из одних палисадников. Шли почти всю дорогу молча. — Ты вроде пишешь там в газетах, в журнале. Оксана недавно стихотворение из численника вырезала. Где-то у нее спрятанное лежит. «Гога, — говорит, — написал». — Пишу. В комнате, или, лучше сказать, в избе (они занимали большую, деревенского склада, избу), тоже все больше -помалкивали. — Вот альбом, фотографии. Вот это еще техникум. Вот видишь, и твоя тут есть. А это в Румынии, вскоре после женитьбы. Я тогда офицером был, а служил в Румынии. Это на курорте, в Сочи. Это так себе, любительские... Оксана сидела в белом полотняном лифчике на постели, среди белых скомканных простыней. — Контрастно очень вышло. Так нельзя, и света мало» Видишь, только белое и черное, а середины нет. — Ты тоже, значит, балуешься? — Снимаю, когда понадобится. — А это в Вязниках, на Венце. Знаешь, там обрыв? А это уж здесь, в Давыдкове... — Дай я техникумовские погляжу. Знакомых ребят повспоминаю. Про кого знаешь? — Почти все погибли. Нас ведь тогда всех вместе забрали, помнишь? Осень сорок второго. Сразу в огонь. Как все равно пучок соломы в костер подбросили. Ты-то как уцелел? — Не знаю. В тыловую часть попал. В огонь не бросили. Дело случая. А ты? — А я просто уцелел. Не всех же на войне убивали. Ну что же, пойдем, пока никого нет. Тут чайная рядышком. — Жарко. — Понемножечку. В чайной не оказалось ни коньяку, ни водки. — Хотите, открою портвейн? —предложила буфетчица. Мы поглядели друг на друга. Я понял, что пить ему в жару не хочется, что он пришел сюда только ради меня, что 25
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4