кой, казалось бы, близкой ольховой жерди! Но ведь и последние полметра могут разверзнуться под тобой. Особенно неприятно во время такого путешествия громкое, под самым животом, потрескивание льда и белые стрелы трещин, разбегающиеся в разные стороны. Володя обрадовался нам, посадил нас всех на моторную лодку, и мы через Волгу ушли к устью реки Бабни. Володя уверил нас, что Бабня вся стоит и лед надежный. Как ни странно, Бабня стояла. Небо было по-летнему голубое, и лед был голубой, и тепло было, как летом, и все было необыкновенно, неповторимо в этот день, не говоря уж о клеве. Такой клев, наверное, никогда больше не встретится на нашем рыбачьем пути. Что бы такое значило? Сидишь с удочками где-нибудь в Журавлихе или где-нибудь на тихом лесном озере. Желтые кувшинки, белые лилии, которые, правда, не распустились еще в ранний рассветный час, но воображение уж видит их чистые, свежие, голубоватые, потому что прямо над ними ничего нет, кроме яркой, безоблачной синевы. Сквозь деревья пробиваются и ложатся на воду первые розовые пятна — заря. Тепло. Пахнет речным туманом, который успел оторваться от воды и путается теперь в вершинах прибрежных деревьев, в верхушках черного елового леса, что подальше на том берегу. Пахнет еще мятой-травой. Наверное, вытирая руки пучком травы, размял стебель мяты, и вот теперь разливается в неподвижном воздухе ее крепкое с холодком благоухание. Прислушаешься — птицы поют, приглядишься — сонные капли травы на росе и цветах. Благодать! К тому же сейчас, может быть, в следующую секунду дрогнет, как все равно в зеркало, впаянный поплавок и, морщиня зеркало и разрезая его, уверенно пойдет вкось под широкий глянцевитый лист кувшинки. — Саша, у тебя как, берет? — Хорошо берет! — И красота какая! И тишина. И запахи. И тепло. — Да, благодать... Но это все же не то. Вот погоди, придет ноябрь, начнется стужа, перволедок... 252
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4