бор, и трактиры, и разные магазины, и гимназии, и базар, и сады с огородами, и ремесленники, и герани на окнах, и извозчики, и гостиница, и богоугодные заведения... Когда образовалось Московское море, которым мы теперь идем, город подвергся затоплению: ведь все, что вы теперь видите, — Борис Петрович показал на ледяные просторы, — все это затопленная земля: луга, овраги, перелесоч- ки, деревни, само собой разумеется. Так что ничего чудного нет. Просто мы помним, где что было, где ручеек, где мост через ручеек, где базар, где больница. Мы только мечтали про себя, что сейчас придем, отдадим Варваре Ивановне рыбу. И хорошо, если бы она сварила уху! Однако к нашему приходу огненная (даже пара не видно) уха была готова. Варвара Ивановна сварила ее в ведре, значит, предназначавшемся для этой цели, да так в ведре и поставила на стол. Когда мы спросили, из какой рыбы Варвара Ивановна сварила уху, Володя повел нас через сени в холодную избу, и мы увидели наваленную грудой на полу рыбу — таких же окуней, как и наши. Их было, вероятно, килограммов сто, не меньше. — Долго ли мне, — объяснил Володя, — на час выбегу — бадья. Ну и так каждый день. Теперь уж не хожу — девать некуда. Только ради вас на лед вышел. Съедим, снова буду ловить. Мы поскорее ушли из холодной избы, чтобы не развратиться. А то насмотришься на эту груду и пропадет интерес таскать по одному окуньку из морозной лунки. Перед огненной ухой, с мороза (и больше уж не идти на мороз!) нельзя было не выпить по стопочке. Володе мы, правда, налили стакан, правильно посчитав, что ему, живущему на острове, на свежем воздухе, наша мерка была бы маловата. — Варвара Ивановна, а вы что же с нами, а? Приобщились бы. — Разве уж маненечко... Половиночку... Налили стаканчик и старухе. Она выпила его с видимым удовольствием, закусила городской едой: колбаской, буженинкой, маслицем. Окуней в уху было положено без жалости, оттого уха благоухала и радовала. 245
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4