лать нечего. Надо по краешку, около тротуара, со скоростью двадцати километров тянуть в гараж. До гаража, конечно, потихоньку доедете, ничего страшного. — А как вы думаете, если на водоем, на рыбалку... как, думаете, не дотянем? Сердитый водитель, верно, подумал, что мы над ним начинаем смеяться, и молча поднял стекло, отгородился от нас мелким морозным рисуночком. — Попробуем, проедем метров сто, может быть, ничего, — робко, с затаенной надеждой предложил Саша. — Обидно! Ночь разломалась, да и утро уж скоро. Пока ехали бы, пора опускать мормышку. Тихонечко стронулись с места. Ничего, едем. Саша и сам, наверно, не заметил, как набрал скорость до нормальной. Ничего. Главное — избегать неровностей, чтобы на толчках кузов не чертил дорогу. Вот уже и Дмитровское шоссе. Вот уж давно осталась позади Москва. Едем. Хоть и без рессор, а едем, черт возьми! Нельзя же, в самом деле, откладывать рыбалку, к которой целую неделю готовились. И мотыль пропадет. Нельзя. Едем. Перегоняют нас рыбаки — государственные деятели, перегоняют рыбаки-интеллигенты на «Волгах» и «Победах», но все же едем мы и, конечно, доехали до водоема. Саша научил меня, что, идя по водоему, нужно ударять впереди себя пешней, пробуя крепость льда. И вот я, ударив черное гладкое стекло, впервые вступил на лед в качестве рыбака. По черному стеклу проступило белое матовое пятно, а от него брызнули в разные стороны белые прямые трещины. —Смело иди! Видишь, пешня лед не пробивает, — ободрил меня Саша. — Сантиметров семь уж намерзло, хорошо. По гладкому, еще незаснеженному льду поземка летела ускоренно и прямо, не юлила, как на земле, огибая всевозможные там неровности. Все было серо вокруг: и лед, и снег по берегам водоема, и небо, зимнее низкое небо, и сумерки зимнего утра, все было серо и однотонно и, верно, навеяло бы печаль и грусть, если бы не важность, не волнение момента. — Перейдем на ту сторону водоема, — предложил Саша. — Здесь что за ловля! — Разве не одно и то же? 15 В. Солоухин 225
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4