деяться и ждать своего часа, своего дня, когда жаркое солнце на льду, и талая вода под рыбачьим ящиком, и триста восемьдесят поклевок в день. Впрочем, было бы большой несправедливостью, если бы только одного Сашу Косицына я считал своим учителем в этом деле. Есть человек, который в течение нескольких лет исподволь взрыхлял и готовил почву. Мы с ним встречались редко, потому что часто ли можно встретить в Москве на улице случайно одного и того же человека. Помогала, правда, нашим встречам общность профессии: он ходил по редакциям и издательствам, я ходил по издательствам и редакциям. Нет-нет да встретимся. Литератор по профессии (поэт, но главным образом переводчик) Герман Моисеевич Абрамов представляет из себя тот редкий совершенный тип рыболова, когда рыбалка не воскресное развлечение, а почти вторая профессия, когда рыбацкая страсть поставлена на теоретическую основу и подкована на все копыта. Именно Герман Абрамов отлил ту мормышку, которой я поразил впоследствии начальствующее лицо, будучи у него на приеме. Герман немного глуховат, поэтому разговаривает громче обычного. Встретимся где-нибудь возле Новослободского метро. — Ну, как дела? — спросил Герман на всю улицу. — На рыбалку не собираешься? — Нет, я люблю летом, в июле, когда кувшинки на воде, а кругом мята. — Мята — ерунда! — кричит Герман. — Сейчас я покажу тебе мормышку. Сам отливал. Кроме того, я придумал новую систему сторожка. Я теперь делаю сторожки из часовой пружинки. Хочешь, зайдем ко мне, покажу, я тут недалеко живу. Среди улицы я разглядывал некий свинцовый шарик с крючком, впаянным в него, и делал вид, что мне интересно, что я не лыком шит и что-нибудь понимаю в этом свинцовом шарике. — У нее очень своеобразная игра, — разъяснял между тем Герман. — Окунь ее очень любит. Казалось странным, почему окунь должен любить свинцовую штучку. 208
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4