всех сторон были воткнуты всевозможнейшие, разнообразнейшие мормышки. — Марья Федоровна, неужели, возможно ли?.. — Нет, ты погляди, что за «клопик»! «Клопик» действительно был превосходен. Он был изящен, поворотлив и для своего размера очень-очень тяжел. А ведь для мормышки и нужно, чтобы как можно меньше размером и как можно тяжелее. — А что за «овсинка»! — продолжала между тем хозяйка необыкновенной коллекции. — Не успеешь опустить, как бросаются плотва и густера. Это ведь нарочно для плотвы «овсинка». — И она, любовно держа на ладони, рассматривала мормышку в виде овсяного зернышка. — А это какова! Крохотная капелька, красненькая с одной стороны, светленькая — с другой, так и играла на свету, так и переливалась. Так и представлялось, как она тонет, уходя в зеленоватую толщу воды и унося с собой ярко-рубинового лакомого мотыля. А там, возле дна, ждет ее красноперый горбатый окунь. — Марья Федоровна, но если вы не ругаете своего мужа за это увлечение, то вы удивительная женщина. Все жены ругают за это своих мужей. Да оно и понятно. Целую неделю муж и жена на работе. Мало видят друг друга. И, наконец, приходит воскресенье. Тут-то и провести время вместе: сходить в кино, в театр, в музей, в гости к знакомым, дома посидеть, наконец, принять гостей. Не тут-то было! Оказывается, муж только и ждал воскресенья, чтобы надеть валенки с калошами, ватные штаны, шубу (а поверх шубы брезент), шапку, рукавицы, взять этот ненавистный, этот проклятый ящик, эту нелепую, уродливую железную палку, острую на конце, и уйти из дому в три часа ночи. А частенько и с вечера. — А то как! — возбудилась вдруг Марья Федоровна. — А я, думаете, не кляла? А я, думаете, дорогу не заступала? Да еще переживаешь целый день, как бы не утонул, по первому льду до греха недолго. Тут Марья Федоровна на некоторое время замолчала, а потом уж и высказалась до конца: — Я ведь три (с этаким ударением на слове «три»), три ступени прошла. 204
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4