как, можно сказать, душу вложил в незнакомое доселе, но в благороднейшее на земле дело и оставил частицу души здесь на зиму с этими робкими веточками и робкими корешками... Впрочем, может быть и другое рассуждение: самая пора делать посадки. За прививками надо ехать в Суздаль — большая канитель, да еще платить за каждый прививок семьдесят копеек новыми деньгами. А тут одно удовольствие: в чужом огороде выдернуть, в своем посадить — пошло расти дерево. Ему ведь, в сущности, все равно, хоть ты и вкладывал свою, ну, как ее... душу. Нюра Московкина, напротив, успокоила: —Не выдергают. Что-то не слыхать до сих пор было. Никогда не слыхали. Правда, уедете вы все — вот что плохо! — И уж не к разговору добавила: — Вы окна-то не заколачивали бы на зиму. Веселее в селе, когда нет заколоченного дома. Ничего, поглядывать будем. А то идешь мимо заколоченных окон, и так тоскливо делается... Я пишу все это даже не в Москве, а в Болгарии, в гостинице с видом на красные, но черные от копоти черепичные крыши Софии, куда на два зимних месяца занесла меня моя ветреная, не всегда руководящаяся целесообразностью судьба. Смотрю на черепичные крыши, а вижу заснеженное мое российское село и посаженные мною впервые за всю жизнь деревца посреди глубокого снега. Приехать бы к ним в апреле, выручить бы, помочь бы отродиться и вырасти! Дождаться бы цвета, дожить бы до плодов, до тихой, но глубокой радости садовода!
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4