Второй дом (загоревшийся, значит, от первого) полыхал что есть мочи. Спасти его было невозможно. Да нечего уж и спасать: стропила вот-вот рухнут, из окон с гуденьем вырываются длинные мятущиеся клочья огня. Надо было спасать третий дом, который еще не загорелся (полчаса назад в таком положении был второй дом), но весь раскалился от близкого огня и готов вспыхнуть в любую секунду. Народу в Некрасихе — два с половиной человека. Бабы таскали ведрами воду, чтобы поливать приготовившийся к вспышке дом, но жара мешала подбежать вплотную. А если кто и подбегал, то выплескивал воду торопливо, отвернувшись, обливая завалинку, не доставая до верхних рядов бревен, а тем более до крыши. Там-то, наверху, и было горячее всего. — Родимые, выручайте Христа ради, сейчас ведь примется! А к нему и еще дом впритык. Но подгонять нас было не нужно. Что-то проснулось в наших олепинских мужиках, и холодок восторга от своей же дружности и слаженности приятно пробежал у меня по спине. Медный, хоть и давно не чищенный брандспойт в моих руках (так уж получилось в горячке) вдруг вздрогнул, дернулся, едва не вырвавшись из рук. Сильно щелкнуло, хлопнуло на его конце (как если бы вылетела пробка), и белесая струя воды ударила кверху, в черно-красное небо. В следующую секунду я оправился от неожиданного резкого удара воды и перевел струю на крышу и стены. От бревен и от железной крыши повалил пар. Значит, в самое время пришла вода! Еще пять-десять минут — и новая пища огню, новая пища зареву, если глядеть на пожар издали. А мы все стояли бы там, на олепинской луговине, лениво рассуждали бы между собой: «Что-то долго не прогорает...», «А пожалуй, мужики, и правда Некрасиха», «Нет, Некрасиха будет гораздо полевее». И опять глядели бы со стороны на тихое, долгое, красное зарево...
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4