вот почему. Олепинец близко, какой-нибудь километр за оврагом и буграми, — добежим. А около пожарницы хлопочут, наверно, другие люди — дружина. Они небось знают свое дело. За околицей на луговине собрались в одно место все бежавшие. Не очень-то много народу осталось в селе, мало собралось и здесь. Пять-шесть мужиков, а то все больше бабенки. Все глядим туда, где в непроглядной разбойничьей черноте мокрой осенней ночи за черным далеким бугром, безмолвное, темно-красное, стоит зарево. Было это похоже, как если бы на черной линии земли лежал раскаленный уголек, а от него и в стороны и кверху красное освещение. Временами кто-то дует на уголек, отчего все зарево странно бесшумно пульсирует. Иногда желтое сердцевинное пятнышно зарева раскаляется до белизны. В эти секунды краснота растекается еще дальше во все стороны, особенно кверху, подсвечивая нижние, черные лохмотья набрякших осенних облаков. — Ишь ты, как выбрасывает! — говорят в это время в толпе. — Сказали, Олепинец. Да рази это Олепинец? Олепинец вон он, за бугром. Если бы Олепинец горел, тут бы не то что... и у нас бы светло было. А это вот что горит... Я вам сейчас скажу... Это горит Волково. — Полно не дело-то говорить! Волково много правее. А это, я так думаю, Некрасиха. — Нет, мужики, скорее всего Пасынково. — Наверно, клеверный стог либо солома. — Тут, брат, не соломой пахнет. Солома полыхнет — и нет. — Да. Пока тетя Поля увидела, пока бежала до колокола, пока мы все прибежали... Почитай, уж больше часа полыхает. Разве это солома? И не слабеет нисколько. Некоторое время мы молча смотрим, как пульсирует красное пятно с желтой точкой посредине, — единственное светлое пятнышко величиной с копейку в беспредельной осенней черноте. — А ведь, пожалуй, и правда Некрасиха, — возобновляется ленивый, раздумчивый разговор. — Пасынково. 151
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4