А сам все глядел на окна: не краснеют ли стекла, не проступают на них, не трепещут ли отблески близкого пожара. Сообразил еще, что на улице (при непроглядной темноте) жидкая грязь, лужи и трава, налитая вечерним дождем, — не стал надевать носков, выскочил в сандалиях на босу ногу. В конце села перекликались люди: — Кто звонил? — Горит!.. — Малый Олепинец. Набат зазвонил увереннее, тревожнее, тверже: старенькую сторожиху тетю Полю сменил кто-нибудь из подбежавших мужчин. — За Грыбовых бегите! — Малый Олепинец горит. В темноте там и тут слышалось громкое чавканье сапог — по раскисшей грязи бежали люди. Пробегая мимо столба с колокольчиком (на время перестали звонить), я услышал запыхавшиеся и как бы даже восторженные слова сторожихи: — Гляжу, вроде краснеется. Вроде деревья на небе проступили. Я — на зады. Батюшки мои светы — зарево над Олепинцем! Что делать? К колоколу. Руки трясутся. Не выходит по-набатному-то. Спасибо Виктор Иванович подбежал... По-настоящему, по-набатному мне привелось слышать несколько раз в детстве. С тех пор и осталось, что ничего уж не может быть тревожнее и страшнее, чем по-настоящему, по-набатному. Правда, случаи оказывались все больше безобидные: например, тревога. Начинал бить набат, выбегали люди, село наполнялось криками, как при настоящем пожаре (старушки, пока опомнятся, успеют поголосить), пожарная дружина, составленная из отборных мужиков, начинала действовать. В поводу гнали лошадей к пожарному сараю. Из широких ворот по бревенчатому покатому настилу выкатывали за оглобли телегу с пожарной машиной, бочку для воды (тоже устроенную на оглоблях), разбирали багры, топоры, лопаты. Объявлялось, что «горят» Черновы. Вся пожарная оснастка поспешно переправлялась к Чернову дому. Раскатывали 149
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4