Соску мы надели на бутылку, ну, а в бутылку, не трудно догадаться, налили тепленького молочка. Ягненок не хотел брать и соску. Опять черное рыльце его запачкалось молоком. — Если бы котенок, тот хотя бы облизался, — рассуждала мать. — Все бы капелька попала, а там, глядишь, и понравилось бы. Этот и не оближется. Мать махнула на все рукой (ей нужно было куда-то по хозяйству), и судьба беспомощного, в мелких шелковых завитушках существа вместе с бутылкой молока перешла в мои руки. Мы остались в избе вдвоем, два малыша. Могли ли мы не договориться? Полдня я настойчиво преследовал ягненка, беспрерывно держа соску у его рыльца и размазывая молоко по самым губам. Наконец как-то так получилось, что соска все-таки попала к нему в рот, и он, как бы наверстывая все упущенное, жадно, без передышки, захлебываясь, закрыв глазенки, чмокая, начал пить. Временами соска слипалась, склеивалась, приходилось встряхивать молоко, чтобы оно опять обильно текло в соску. Но ягненок уже не хотел выпускать изо рта и слипшуюся резинку. Поворот от смерти к жизни был совершен. Наши жизни были рассчитаны по-разному. Мне предстояло прожить несколько десятилетий. А ему, значит, гораздо меньше. Иначе почему же я оставался все таким же, а мой четвероногий приятель рос не по дням, а по часам. Теперь он не поскальзывался на своих слабеньких, не гнущихся в коленках ножках, а, напротив, скакал и дурачился как только умел. Особенно он любил подпрыгнуть сразу четырьми ножками на одном месте, а потом уж мчаться, стуча копытцами. Прыгнуть на лавку, с лавки на стол, со стола опять на пол, с пола на лежанку, с лежанки на табуретку, с табуретки на сундук, с сундука на подоконник — все это было ему нипочем. Звали мы его Бишка. Но откликался он на свою кличку, только если звал я, его постоянный, единственный поилец и кормилец. Когда я спал, Бишка, сильно скучал без меня. Это понятно. Интересно только, как он мог узнавать то мгновение, когда я спускал с кровати на пол свои босые ножонки. 123
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4