вершком, мусоринку за мусоринкой, благо торопиться ему было некуда, подметай хоть до вечера. — Дедушка, закрой ворота, мне нужно вылезти на улицу. Дедушка не понял всей сложности, всей тонкости моей просьбы, а понял только что «на улицу», поэтому сказал: — Ступай, я тебя не держу. — Нет, ты закрой ворота. — Зачем же их закрывать, если ты хочешь на улицу? Вот она, улица, ступай. — Нет, ты закрой ворота. Тут уж терпения моего больше не хватило, и я горькопрегорько заревел. — Чего ты плачешь? Кто тебя обидел? — растерялся дедушка. — Никто... Закрой ворота... Я хочу на улицу. Так ничего и не поняв, но видя, что я не перестану плакать, пока ворота не будут закрыты, дедушка запахнул сначала одну, потом другую широкие воротины. Со скрипом они сошлись одна с другой, сразу загородив и траву, и солнце, и колодезь, и улицу нашего села с ветлами по сторонам. — Запри их на запор, — сквозь продолжавшийся рев потребовал я от дедушки. Дедушка (странно, что при его нраве он все еще медлил распоясывать свой крученый веревочный поясок), кряхтя, просунул в железные скобы тяжелый, гладкий от времени квадратный брус. — Ну, чего тебе еще? Мне ничего больше было не нужно. Теперь мне оставалось осуществить то, что целое утро казалось таким заманчивым и интересным. Мне оставалось теперь лечь на живот и пролезть в подворотню из прохладного, темноватого двора на зеленую, золотистую улицу. Но вот беда, отчего-то расхотелось лезть в подворотню. Это вовсе даже неинтересно лезть в подворотню, если ворота широко распахнуты, это неинтересно даже тогда, когда их нарочно закроют и даже нарочно запрут для того, чтобы пролезть в подворотню. Я почувствовал себя глубоко несчастным, глубоко обиженным человеком и заревел еще громче. Дедушка неторопливо начал развязывать свой крученый веревочный поясок.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4