концов сорвались уроки... Может быть, им все-таки легче думать, что их обыскивали не зря, что унизили не понапрасну? Наверно, не так я все это для себя сознавал в то время. Но помню, что провалиться сквозь землю казалось мне самым легким, самым желанным из того, что предстояло пережить в ближайшие минуты. Встать и произнести громко: «Ножичек нашелся», — я был не в силах. Язык отказался подчиниться моему сознанию, или, может, сознание недостаточно четко и ясно приказывало языку. Потом мне рассказали, что я, как лунатик, вышел из-за парты и побрел к доске, к учительскому столу, вытянув руку вперед. На ладони вытянутой руки лежал ножичек. — Растяпа! — закричал учитель (это было его любимое словечко, когда он сердился). — Что ты наделал!.. Вон из класса! Вон!.. Потом я стоял около дверей школы. Мимо меня по одному выходили ученики. Почти каждый из них, проходя, задерживался на секунду и протяжно бросал: — Эх, ты!.. Вот прошел Валька Грубов и сказал: «Эх, ты!..»; вот прошел Юрка Семионов и сказал: «Эх, ты!..»; вот прошла Катька Барсукова и сказала: «Эх, ты!..» Не знаю, почему я не бежал домой, в дальний угол сада, где можно было бы в высокой траве отлежаться, отплакаться вдалеке от людей, где утихла бы боль горького столкновения неопытного мальчишечьего сердца с жизнью, только еще начинающейся. Я упрямо стоял около дверей, пока мимо меня не прошел весь класс. Последним выходил Федор Петрович. — Растяпа! — произнес он снова злым шепотом. — Ножичек у него украли... Эх, ты!..
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4