роду. Митрофан отстранял, отворачивал лицо, боясь еду- чего дыма, а еще больше масляных брызг. Как предвкушали мы тысячу раз, пока брели через зимний день, эту вот драгоценную минуту, когда тепло и не нужно идти по целине, а на столе свежее жаркое из печени и за столом добродушные, веселые люди и незамысловатые их истории. Но ведь и обстановка и жизнь тут сами ясны и незамысловаты. Манечкин (уж командовать, так до конца!) сказал от души: — Со счастливой охотой, удачей и добычей вас, дорогие охотнички! Странно, но ни счастья, ни удачи, ни малейшего удовлетворения я не услышал в себе при этих словах. Кажется, и другие тоже остались равнодушны. Да оно и понятно: смертельная усталость одолела нас. Ели на голодные желудки. Удивительно ли, что со звериной жадностью набросились на горячую, дымящуюся еду. Ели торопливо, спеша насытиться. Обжигаясь куском, катали его во рту с боку на бок, гоняли взад-назад во рту воздух, чтобы остудить нестерпимо горячий кусок. И, как всегда бывает после длительного голодания, неожиданно быстро и безрадостно насытились. Еда шла все туже. Глаза наши посоловели, потеряли человеческую выразительность и блеск. Вилки двигались все медленнее, языки не ворочались,— казалось, мы засыпаем за столом. Директор фабрики неожиданно громко рыгнул и, зажимая рот ладонью, побежал к двери. — Не жевал,— пояснил нам Манечкин.— Глотал кусками.— И вдруг сам начал потихоньку бледнеть, прислушиваясь к происходящему внутри себя и как бы ненароком отодвигая стул, освобождая себе дорогу. Меня тоже начало мутить, и я вышел на воздух. В мире стояла звездная, лунная, сказочная тишина. Лес был затоплен лунным светом, как водоросли — хрустальной аквариумной водой. На крыльцо избушки падала тень от огромной замшелой ели. Оттого что сам я стоял в тени, Вселенная казалась еще голубее и ярче. А оттого что время от времени похрустывало в лесу, еще прозрачнее казалась подлунная тишина. 1964
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4